Глава 10

Я сидела за шатким столом, смотрела на документы и не могла оторвать взгляд. Бумаги были старыми - пожелтевшими, с выцветшими чернилами, с замятыми углами. Некоторые листы были испорчены - следы кофе, капли воска, чьи-то карандашные пометки на полях. Один лист был надорван - кто-то тянул его из папки слишком резко, и край остался висеть на тонкой ниточке бумаги.

Я провела пальцем по этому надрыву. Медленно. Чувствуя текстуру. Бумага была шершавой, старой, пахла временем и типографской краской. Я представила, как Маркус выдёргивал этот лист - может быть, в спешке, может быть, в гневе, может быть, со слезами на глазах. Я не знала. Но чувствовала.

Маркус стоял у окна, смотрел на улицу. Спиной ко мне. Я видела его напряжённые плечи, руки, засунутые в карманы джинсов. Его затылок - непослушные тёмные волосы, которые вились. Свет из окна падал на него, очерчивая силуэт - высокий, худой, одинокий.

- Ты хочешь, чтобы я читал с тобой? - спросил он. Голос был тихим.

- Да, - сказала я. - Но не сейчас. Сначала я хочу посмотреть сама.

- Хорошо.

Он не обернулся. Я поняла - он даёт мне пространство. Даёт время привыкнуть к мысли, что правда вот она, лежит передо мной, и от неё нельзя отвернуться. Нельзя сделать вид, что ничего не случилось. Нельзя забыть.

Я взяла следующий документ.

Техническое заключение №А-847/14, дата: за 14 дней до катастрофы

Бланк был официальным - с логотипом компании, с водяными знаками, с рамками, в которые вписаны цифры и термины. Я читала медленно, вглядываясь в каждое слово, в каждую запятую, в каждую подпись.

«В ходе испытаний топливной системы самолёта А-847 выявлены следующие неисправности:

1. Насос высокого давления (левый) - нестабильная работа, отклонение от нормы 12%.

2. Топливный клапан №3 - заклинивание в промежуточном положении.

3. Датчик давления (правый бак) - некорректные показания, расхождение с эталоном 8%.

Указанные неисправности создают критический риск отказа топливной системы в полёте. При отказе насоса или клапана в полёте происходит падение давления в топливной магистрали. Результат - остановка двигателей через 3-5 минут после взлёта. Эвакуация пассажиров и экипажа в такой ситуации невозможна.

Рекомендуется:

- замена насоса высокого давления (левый);

- замена топливного клапана №3;

- замена датчика давления (правый бак);

- проведение дополнительных испытаний на земле и в воздухе.

Заключение: самолёт не готов к эксплуатации. Категорически не рекомендуется допускать к полётам до устранения выявленных неисправностей».

Внизу - подпись. Маркус Вебер. Аккуратная, разборчивая - как у человека, который привык отвечать за свои слова. Рядом - дата. 1 октября. За четырнадцать дней до катастрофы.

Я перевернула лист. Следующий - короткая записка, напечатанная на официальном бланке. Та же типография, те же водяные знаки. Но тон - другой.

«Отклонено. Заключение признано ошибочным. Повторная проверка выявила, что все системы работают в пределах нормы. Самолёт допущен к эксплуатации».

Подпись - та же, зачёркнутая чёрным маркером. Но на этот раз одно слово осталось видимым. Должность.

«Главный инженер».

Я подняла голову.

- Кто был главным инженером? - спросила я. Голос мой звучал ровно - я следила за этим. Но внутри всё дрожало.

Маркус повернулся. Его лицо было бледным - бледнее обычного. Почти белым, как бумага, которую я держала в руках.

- Человек, которого я считал своим наставником, - сказал он. - Он учил меня. Он принимал меня на работу. Он сказал, что я лучший стажёр за десять лет. Что у меня большое будущее. Что я стану главным инженером. Когда-нибудь.

- И он отклонил твоё заключение?

- Да, - Маркус кивнул. Медленно, как будто каждое движение стоило ему усилий. - Он подписал бумаги. Он знал, что самолёт неисправен. Но компания сказала - подпиши. Он подписал.

- Как его имя?

- Карл Бреннер. - Маркус произнёс это имя так, будто оно жгло губы. - Он был главным инженером компании двадцать лет. Его уважали. Боялись. Слушались.

- Он жив?

- Да, - Маркус подошёл к столу, сел напротив меня. Сел на тот единственный стул, который стоял рядом с моим. Близко. Очень близко. - Он ушёл на пенсию через год после катастрофы. Живёт где-то в Баварии. Или в Австрии. Не знаю.

- Мы можем с ним поговорить?

- Можем. - Он помолчал. Я видела, как его лицо напряглось - желваки заходили под кожей. - Но он не скажет правду. Он будет молчать. Как тогда.

- Узнаем, - сказала я. - Это всё, что мы можем.

Он кивнул.

Я взяла следующий документ.

Список персонала, имевшего доступ к самолёту А-847 в период с 1 по 15 октября

Список был длинным - три столбца, мелкий шрифт, казённые формулировки. Я пробежала глазами по фамилиям. Сорок семь человек. Инженеры, техники, уборщики, обслуживающий персонал, охранники, диспетчеры. Каждый из них мог что-то видеть, что-то знать, что-то запомнить.

Три имени были обведены - красной ручкой, тем же почерком, что и вопрос «Почему остался?» напротив фамилии Феликса.

Я узнала этот почерк. Маркуса. Он обводил имена той же ручкой, которой писал в блокноте, когда думал. Я видела его почерк в досье, в записях, в сообщениях. Теперь - здесь.

- Кто эти люди? - спросила я.

Маркус наклонился, посмотрел на список.

- Феликс, - он показал на первое имя. - Ты знаешь. Он работал в наземной службе. Проверял системы после техников. У него был доступ ко всему самолёту.

- Второе - Томас Шредер. - Маркус показал на второе имя. - Начальник смены. Он дал Феликсу доступ к самолёту. Без него Феликс не мог бы ничего сделать. Шредер знал. Может быть, он тоже видел неисправность. Может быть, он молчал.

- А третье? - спросила я.

Маркус помолчал. Я видела, как его пальцы дрожат, касаясь бумаги.

- Игорь Петров, - сказал он. - Российский инженер. Он работал по обмену. Он был последним, кто проверял топливную систему перед вылетом. Он подписал акт о готовности.

- Что с ним сейчас?

- Я не знаю, - Маркус покачал головой. - После катастрофы он уехал. Никто не знает, куда. Может быть, в Россию. Может быть, в другую страну. Может быть, его уже нет в живых.

- Ты пытался его найти?

- Да. - Он провёл рукой по лицу - устало, как человек, который проделал огромную работу и ничего не добился. - Тратил деньги, время, нервы. Нанимал частных детективов. Звонил в российские авиакомпании. Писал письма. Ничего. Он исчез. Как будто его не было.

- А Шредер?

- Он умер. - Маркус посмотрел на меня. Его глаза были пустыми - не злыми, не грустными, просто пустыми. Как будто он рассказал эту историю так много раз, что внутри ничего не осталось. - Через месяц после катастрофы. Сердечный приступ. Внезапно. Ему было пятьдесят.

Я замерла. Сердце заколотилось где-то в горле.

- Внезапно? - переспросила я. - В пятьдесят лет?

- Да. - Маркус сжал губы. - Так сказали врачи. Вскрытие показало, что сердце было здоровым. Но они сказали - инфаркт. Внезапный. Бывает.

- Ты думаешь, это связано?

- Не знаю. - Он покачал головой. - Но я не верю в совпадения. Не после всего. Не после того, что я видел.

Я опустила глаза на список. Три имени. Один жив - Петров, пропал. Один мёртв - Шредер, внезапно. Один мёртв - Феликс, самоубийство.

Три человека, которые знали правду. Которые могли что-то изменить. Которые молчали.

Или их заставили молчать.

- Маркус, - сказала я. - Ты думаешь, Феликса убили?

В комнате стало тихо. Даже музыка со второго этажа, казалось, замерла. Даже пылинки перестали танцевать в луче солнца.

Он долго молчал. Я видела, как его кадык движется - он сглатывал. Как на лбу выступает испарина - капельки пота, которые он не вытирал.

- Я не знаю, - сказал он наконец. - Но я знаю, что он не был склонен к самоубийству. Он был сильным. Он боролся. Он не сдавался.

- Люди сдаются, даже когда выглядят сильными, - сказала я. - Я знаю. Я вижу это каждый день. В своём кабинете. Люди приходят, улыбаются, говорят, что у них всё хорошо. А через неделю они пытаются повеситься.

- Ты видишь чужих людей. - Он посмотрел мне в глаза. - А я видел его. Любил его, как брата, которого у меня никогда не было. Я знал его как никто другой.

- И что ты видел?

- За три дня до смерти он был... - Маркус замолчал, подбирая слова. - Спокойным. Не грустным, не отчаявшимся - спокойным. Как будто принял решение. Как будто нашёл выход.

- Может быть, он нашёл выход.

- В петле? - Маркус усмехнулся - горько, с болью, с такой злостью, что я вздрогнула. - Это не выход. Это тупик. Это стена. Это конец. Он не искал конца. Он искал начало.

- Ты думаешь, его...

- Я не знаю, - он перебил меня, резко, почти грубо. - Я не знаю, Нора. Я ничего не знаю. Я знаю только, что он умер. И что я до сих пор не могу этого принять.

Я взяла его руку. Она была холодной - ледяной, как у человека, который долго стоял на морозе. Или у человека, который боится.

- Мы узнаем, - сказала я. - Обещаю.

Он посмотрел на наши руки. На мои пальцы, обвившие его ладонь. На его бледную кожу. На мои ногти, коротко остриженные - без лака, без блеска.

- Ты не можешь этого обещать, - сказал он. - Это не в твоей власти.

- Могу. - Я сжала его пальцы. - Потому что я не остановлюсь. Потому что я уже потеряла брата. Я не потеряю правду.

- А если правда убьёт тебя?

- Тогда я умру, зная. Это лучше, чем жить в незнании.

Мы сидели молча. В комнате было тихо - только музыка со второго этажа, приглушённая, и шум машин с улицы. Где-то далеко сигналили - может быть, пробка, может быть, кто-то не поделил дорогу. Обычный день. Обычный Берлин.

Пылинки танцевали в луче солнца. Маленькие, белые, неуловимые. Я смотрела на них и думала: «Мы все - пылинки. Летим в луче, пока кто-то не выключит свет».

- Нора, - сказал он.

- Да?

- Можно я тебя поцелую?

Я смотрела на него. На его глаза - красные, уставшие, полные надежды. На его губы - сжатые, потрескавшиеся, с маленькой ранкой на нижней - он кусал их, когда нервничал. На его руки - дрожащие, с длинными пальцами, с белыми пятнами от старых шрамов.

- Не здесь, - сказала я. - Не сейчас.

- А где? - спросил он. Голос его был тихим - почти шёпотом.

- Не знаю. - Я отпустила его руку. - Но не в мастерской. Не среди документов. Не над могилой Феликса.

Он кивнул. Медленно.

- Хорошо, - сказал он. - Я подожду.

- Спасибо.

Он встал. Подошёл к окну. Встал так, что свет падал на его лицо. Я видела его профиль - острый нос, тонкие губы, напряжённую челюсть. Он был красивым. Не так, как бывает на фотографиях в журналах. По-другому. Настоящим.

- Мы должны решить, с чего начнём, - сказал он.

- С Петрова, - сказала я. - Он единственный, кто жив. Если он ещё жив.

- А если нет?

- Тогда будем искать следы. Документы, людей, которые его знали. Соседей, коллег, друзей.

- Это займёт время.

- У нас есть время, - сказала я. - Его никуда не делось.

Он повернулся ко мне.

- Ты готова? - спросил он. - К тому, что мы можем найти?

- Нет, - сказала я. - Но это не остановит меня.

Он посмотрел на меня долго. Очень долго.

- Ты похожа на Феликса, - сказал он. - Глазами. И упрямством.

- Это комплимент?

- Это правда.

Домой я вернулась поздно. Мы проговорили в мастерской до вечера - разбирали документы, строили планы, спорили. Маркус хотел лететь в Россию завтра. Я сказала, что сначала нужно найти контакты, выяснить, жив ли Петров, где он, можно ли с ним поговорить.

- Ты не можешь просто взять и улететь, - сказала я. - У тебя нет денег. У тебя нет документов. У тебя нет даже загранпаспорта.

- Он есть, - сказал Маркус. - Я не выбрасывал. На всякий случай.

- На какой?

- На случай, если придётся бежать.

Я посмотрела на него.

- От кого?

- От правды, - он усмехнулся. - Но теперь я бегу к ней.

- Подожди хотя бы неделю. Дай мне время.

- Сколько?

- Дней пять.

- Хорошо, - он кивнул. - Пять дней.

Теперь я сидела на кухне, смотрела на ночной Берлин и думала о том, что сказал Маркус. «От правды... к правде». Может быть. Но я устала бежать. Я устала прятаться. Я устала делать вид, что всё в порядке.

За окном горели огни. Фонари, окна, реклама. Город не спал - как и я. Где-то играла музыка - из кафе на первом этаже, доносились приглушённые звуки. Кто-то смеялся. Кто-то жил.

Я достала красный блокнот. Открыла на чистой странице. Ручка дрожала в руке, но я писала.

«Сегодня я узнала, что Феликс и Маркус были близки. Возможно, даже ближе, чем я со своим братом. Что Феликс начал отдаляться от него за несколько месяцев до катастрофы. Что он боялся. Чего? Меня? Работы? Себя?

Я узнала, что самолёт был неисправен. Что Маркус предупреждал. Что его заключение отклонил главный инженер Карл Бреннер. Что Шредер умер внезапно. Что Петров исчез.

Я не знаю, правда ли это. Но я хочу знать.

Маркус сказал, что я похожа на Феликса. Глазами. И упрямством. Я не знаю, радоваться мне или плакать.

Феликс, если ты меня слышишь - прости. За то, что не спросила. За то, что не заметила. За то, что не была рядом. Ты нужен мне. Был. Есть. Будешь. Всегда.

Я найду правду. Для тебя. Для Маркуса. Для себя.

Обещаю».

Я закрыла блокнот. Спрятала в ящик стола - туда же, где лежали ключи, старые квитанции, запасная зарядка для телефона. Всё на своих местах.

Легла.

Не спала.

Смотрела в потолок.

Считала секунды.

Раз, два, три...

Не до семнадцати.

До бесконечности.