Глава 6

После ухода Маркуса я не могла прийти в себя.

Я сидела в кресле, смотрела на пустой стул, на котором он сидел, и чувствовала, как внутри меня всё кипит - мысли, эмоции, вопросы, на которые нет ответов. Мои руки дрожали. Я сложила их на столе, сцепила пальцы в замок, чтобы унять дрожь, но это не помогало. Пальцы всё равно подрагивали, как будто по ним пропускали слабый электрический ток.

Сердце постепенно успокаивалось, но в голове продолжался хаос. Голос Маркуса звучал снова и снова - как заезженная пластинка, которую я не могла остановить.

«Трубку взяли. Не он. Женский голос».

«Я молчал семнадцать секунд».

«Я просто испугался».

Я взяла блокнот, перечитала то, что написала после его ухода. Слова расплывались перед глазами - от усталости, от слёз, от всего сразу.

«Он звонил мне. Я взяла трубку. Он молчал. Я не спросила. Мы оба не сделали того, что нужно. Теперь мы будем делать это вместе - вспоминать, говорить, плакать. Может быть, когда-нибудь - прощать. Себя. Друг друга. Феликса. Тех, кто умер. Тех, кто остался».

Я закрыла блокнот. Спрятала в ящик стола, туда же, где лежали ключи, старые квитанции, запасная зарядка для телефона. Всё на своих местах. Идеальный порядок.

Только внутри меня его не было.

«Работай», - сказала я себе. - «У тебя есть другие пациенты. У них тоже есть боль. Они не должны страдать из-за того, что ты не можешь справиться с собой».

Я встала. Ноги дрожали - как после долгой болезни. Я сделала несколько шагов по кабинету, чтобы разогнать кровь. Прошлась от стола до окна, от окна до двери, от двери до стола.

Раз, два, три - десять шагов в одну сторону.

Одиннадцать, двенадцать, тринадцать - обратно.

Я повторяла это, как мантру, как заклинание, как попытку вернуть контроль над телом, которое решило меня покинуть.

Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать.

На семнадцатом я остановилась.

Семнадцать.

Это число преследовало меня. Во сне, наяву, в каждой паузе, в каждом вздохе. Семнадцать секунд, которые изменили всё. Семнадцать шагов, которые я сделала по кабинету. Семнадцать пациентов на этой неделе - я посмотрела в календарь, и там было ровно семнадцать имён.

Совпадение?

Я не верила в совпадения.

Я прошла в крошечную ванную комнату в конце коридора. Она была размером с шкаф - унитаз, раковина, зеркало, маленькое мыло в розетке, которое я купила в «DM» год назад и до сих пор не использовала. Запах дешёвого освежителя воздуха смешивался с запахом хлорки.

Я посмотрела на себя в зеркало. Отражение было бледным - слишком бледным даже для октябрьского Берлина. Тени под глазами - глубокие, почти чёрные, как у человека, который не спал несколько суток. Покрасневшие веки - я плакала, и это было видно. Растрёпанные волосы - я забыла причесаться после утра, просто собрала их в хвост и забыла.

Я выглядела как пациент, а не как психолог.

Я открыла кран. Холодная вода хлынула на руки - ледяная, обжигающая. Я умылась. Коснулась пальцами лица - кожа была мокрой и холодной. Щипало глаза, нос, губы.

Я посмотрела в зеркало снова. Теперь вода стекала по лицу, смешиваясь со слезами, которые я не вытирала.

«Ты справишься», - сказала я себе. - «Ты всегда справлялась».

Но это было не совсем правдой. Я не всегда справлялась. После смерти Феликса я не справлялась три месяца. Не выходила из дома, не отвечала на звонки, не ела. Соседи вызывали полицию, думали, что я умерла. Полиция приехала, взломала дверь, нашла меня на кухне - живую, но пустую. Они вызвали скорую. Врачи сказали: «Острая реакция на стресс. Нужен покой и антидепрессанты».

Я принимала антидепрессанты шесть месяцев. Потом бросила - решила, что справлюсь сама.

Справилась.

Но шрамы остались.

Я вытерла лицо бумажным полотенцем - шершавым, дешёвым, которое размокало в руках. Посмотрела на себя. Теперь отражение выглядело лучше - не хорошо, но лучше. По крайней мере, не было видно следов слёз.

Я поправила блузку - белую, с длинными рукавами, которую надела, чтобы выглядеть профессионально. Рукава были слишком длинными - я закатала их до локтя. Заправила выбившиеся пряди за уши - привычное движение, отточенное годами. Сделала глубокий вдох - медленно, чтобы сердце успокоилось. Выдох.

В 11:30 я была готова к следующему пациенту.

11:30 - Ханна Мюллер, 45 лет, панические атаки.

Ханна пришла ровно в назначенное время. Я слышала её шаги в коридоре - лёгкие, быстрые, неуверенные. Она всегда ходила так, будто боялась, что кто-то окликнет её и скажет что-то страшное.

Она вошла, поздоровалась - тихим голосом, почти шёпотом - и села в кресло для пациентов. То самое, которое Маркус упорно игнорировал. Сегодня оно было занято. Дистанция соблюдена. Всё профессионально.

Ханна была моей пациенткой уже три года. Она пришла ко мне после развода, когда мир под её ногами рухнул, и с тех пор никак не могла найти опору. Каждую неделю она приходила, садилась в это кресло и рассказывала о своих страхах.

Сегодня на ней был серый кардиган - тот самый, в котором она пришла в первый раз. Я помнила его. На левом рукаве была маленькая дырочка - она тянула за нитку, когда волновалась. Сейчас она тянула.

- Я боюсь, что умру, - сказала она. - Не от болезни. Просто - засну и не проснусь.

- Это страх потери контроля, - ответила я. - Часто возникает после травмы, связанной с внезапной потерей. Когда мир перестаёт быть предсказуемым, мозг начинает искать угрозы там, где их нет.

- Я знаю, - она кивнула. - Вы уже говорили это. В прошлый раз.

- И что вы думаете об этом?

- Думаю, что вы правы. Но это не помогает. Знание - это не лекарство.

Я смотрела на неё и понимала, что она права. Я сама знала всё о своей травме - о механизмах защиты, о вытеснении, о диссоциации. Но знание не помогало мне спать по ночам. Не помогало забыть голос в трубке.

- Что бы вам помогло? - спросила я.

- Не знаю, - она покачала головой. - Если бы я знала, я бы не сидела здесь.

Я говорила правильно. Профессионально. По учебнику. Но Ханна не была учебником. Она была живым человеком, который боялся умереть.

Ханна кивала, слушала, задавала вопросы. Она не знала, что половина моего внимания - где-то ещё. Она не знала, что я думаю о Маркусе. Она не знала, что я плакала за полчаса до её прихода. Она не знала, что я смотрела на неё и завидовала - потому что её страх был простым и понятным, а мой - нет.

- Доктор Бергер, вы меня слышите? - спросила она.

Я вздрогнула. Моргнула. Вернулась в кабинет.

- Да, конечно. Извините. Продолжайте.

- Я говорила о матери, - сказала Ханна. - О том, как она умерла. Вы сказали, что это важно.

- Да, - я кивнула. - Расскажите.

Она рассказала. Мать умерла, когда Ханне было двадцать. Рак. Быстро, грязно, несправедливо. Ханна сидела у её постели три дня, не спала, не ела, держала за руку. Когда мать умерла, Ханна почувствовала облегчение. А потом - вину за это облегчение.

- Я думала, что я чудовище, - сказала она. - Как можно чувствовать облегчение, когда твоя мать умирает?

- Это нормально, - сказала я. - Облегчение приходит, когда заканчиваются страдания. Это не значит, что вы не любили её.

- Вы так думаете?

- Я знаю.

Она посмотрела на меня. В её глазах было что-то - может быть, надежда. Может быть, сомнение.

- Вы сегодня какая-то... невнимательная, - сказала она. - Что-то случилось?

- Всё в порядке, Ханна. Просто немного устала.

- Из-за меня?

- Нет, из-за работы. Много пациентов.

- Вы говорите это каждый раз, - она покачала головой. - Я не верю вам. Но я не буду спрашивать. Это не моё дело.

Она улыбнулась - грустно, по-матерински. Ханна была старше меня, но обращалась ко мне как к младшей сестре. Я не возражала. Иногда мне нужно было, чтобы кто-то заботился обо мне.

Сеанс закончился в 12:15. Ханна встала, поправила юбку, взяла сумку. Подошла к двери, но на пороге остановилась.

- Доктор Бергер, - сказала она. - Вы знаете, вы для меня очень важны. Если вам когда-нибудь понадобится помощь... я не знаю, чем я могу помочь, но...

- Спасибо, Ханна. Я ценю это.

- Я серьёзно. - Она посмотрела на меня прямо. - Вы спасаете меня каждый раз, когда я прихожу. Если я могу сделать что-то для вас - скажите.

Я смотрела на неё и думала: «Ты не можешь мне помочь. Никто не может. Кроме Маркуса. И он - моя проблема».

- Спасибо, - сказала я. - Я запомню.

Она улыбнулась - неуверенно, по-детски - и вышла.

Я осталась одна. Посмотрела на часы. У меня было пятнадцать минут до следующего пациента.

Я закрыла лицо руками.

«Ты не в порядке», - сказала я себе. - «Ты совсем не в порядке. Ханна заметила. Ханна, у которой панические атаки, заметила, что с тобой что-то не так. Ханна предложила тебе помощь. Как ты собираешься работать дальше?»

Я не знала ответа.

12:30 - Томас Вебер (не родственник Маркуса), 35 лет, депрессия

Томас опоздал на пять минут.

Я слышала, как он поднимался по лестнице - тяжело, не спеша, останавливаясь на каждой площадке. Он не пользовался лифтом - говорил, что лестница помогает думать.

Он вошёл без стука - мы так договорились в первый раз. Толкнул дверь, вошёл, кивнул. Сел в кресло - то же, что и Ханна, но он садился по-другому. Откидывался назад, закидывал ногу на ногу, смотрел в потолок. Как будто был у себя дома.

Томас работал в сфере информационных технологий, зарабатывал хорошо, жил в хорошей квартире в Пренцлауэр-Берг - с высокими потолками, балконом, видом на парк. Он мог позволить себе всё, кроме счастья.

- Вчера я три часа смотрел в стену, - сказал он. - Просто сидел и смотрел.

- Ты что-то чувствовал в этот момент?

- Ничего. Вообще ничего. Это самое страшное - не боль, а пустота.

- Давление, - сказала я. - Гнетущее, тяжёлое, которое не даёт дышать.

- Да, - он кивнул. - Именно. Как будто кто-то сел на грудь и не слезает.

- Это называется ангедония. Неспособность испытывать удовольствие.

- Я знаю, как это называется. - Он посмотрел на меня. В его глазах не было раздражения - только усталость. - Я хочу знать, как это прекратить.

- Маленькими шагами, - сказала я. - Режим, спорт, общение. Ты не можешь выпрыгнуть из депрессии. Ты можешь только постепенно выбираться.

- Я пытался, - он покачал головой. - Бегал по утрам. Ходил в спортзал. Встречался с друзьями. Всё равно пусто.

- Может быть, ты делаешь это через силу?

- А как ещё? Через силу - единственный способ.

- Возможно. - Я кивнула. - Но иногда через силу - не значит бессмысленно. Каждый шаг, даже сделанный через «не могу», меняет химию мозга.

- Вы так думаете?

- Я знаю.

Он кивнул. Я видела, как его лицо расслабилось - чуть-чуть, на несколько миллиметров.

- Ты принимаешь антидепрессанты? - спросила я.

- Да. - Он достал из кармана маленькую белую коробочку. Показал. - Те же, что и раньше. Циталопрам. 20 мг.

- И как эффект?

- Никак. - Он пожал плечами. - Ни лучше, ни хуже. Просто... есть.

- Может быть, нужно сменить дозировку?

- Может быть. - Он убрал коробочку обратно в карман. - А может быть, дело не в таблетках.

- В чём тогда?

Он посмотрел на меня. Долго. Я видела в его глазах что-то, чего раньше не замечала. Что-то тёмное, глубокое, спрятанное. Может быть, он тоже что-то забыл. Может быть, у него тоже был звонок, который изменил жизнь.

- Я не знаю, - сказал он наконец. - Если бы я знал, я бы не сидел здесь.

Он усмехнулся. Невесело.

- Вы сегодня какая-то... отстранённая, - сказал он. - Что-то случилось?

- Всё в порядке, - сказала я. - Продолжайте.

- Я продолжаю, - он покачал головой. - Но вы не слушаете. Я вижу. Ваши глаза смотрят на меня, но вы думаете о чём-то другом.

- Извините. Задумалась.

- О чём?

- Неважно.

- Вы не хотите говорить?

- Не сейчас.

Он кивнул. Не стал настаивать. Томас был умным - он понимал границы. Но я видела, что он обеспокоен. Он смотрел на меня как-то по-новому - не как пациент на психолога, а как человек, который видит другого человека в беде.

Сеанс закончился в 13:15. Томас встал, надел куртку - чёрную, кожаную, с множеством молний. Поправил воротник.

- Вы придёте на следующей неделе? - спросила я.

- Да, - он кивнул. - В обычное время.

- Хорошо.

Он направился к двери, но остановился. Обернулся.

- Доктор Бергер... вы знаете, вы для меня... вы единственный человек, который меня слушает. Если вы не справляетесь... я не знаю... я могу подождать. Или найти кого-то другого.

- Всё в порядке, Томас. Я справлюсь.

- Вы уверены?

- Уверена.

Он кивнул, но я видела - он не поверил. Он вышел, закрыл дверь.

Я осталась одна.

13:15 - Обеденный перерыв

У меня был час до следующего пациента. Обычно я ела в кабинете - сандвич из булочной через дорогу, яблоко, кофе из автомата в коридоре. Иногда выходила в кафе, если была не очень уставшей.

Сегодня я не могла есть.

Я сидела за столом, смотрела на закрытую дверь и думала о Томасе. О Ханне. О других пациентах, которые ждали своей очереди. Они приходили ко мне за помощью, за поддержкой, за надеждой. А я сидела здесь, с красными глазами, с дрожащими руками, с мыслями о мужчине, который не должен был для меня значить больше, чем пациент.

«Ты нарушаешь правила», - сказала я себе. - «Ты нарушаешь все правила. Ты думаешь о нём вне кабинета. Ты пишешь о нём в личном блокноте. Ты вспоминаешь его голос ночью. Ты не спишь из-за него. А он - твой пациент. Это называется перенос. И ты должна с этим справиться, иначе ты потеряешь всё - репутацию, лицензию, смысл жизни».

Я знала это. Я учила этому студентов на первом курсе: «Не позволяйте эмпатии перерасти в симпатию. Не позволяйте симпатии перерасти в привязанность. Не позволяйте привязанности перерасти в любовь. Любовь к пациенту - это конец терапии».

Но я не могла справиться.

Потому что это был не перенос. Или не только перенос. Это было что-то другое - что-то, что началось три года назад, в аэропорту, когда я взяла трубку и услышала его дыхание. Мы были связаны ещё тогда. До того, как я стала психологом. До того, как он стал пациентом. До того, как мы встретились.

Мы были связаны смертью.

И я не знала, как разорвать эту связь.

И не хотела.

Я встала, подошла к окну. Улица внизу жила своей жизнью. Люди спешили по делам, машины стояли в пробке, кто-то курил у входа в булочную. Обычный день. Обычный Берлин.

Я смотрела на них и завидовала. Они не знали, что такое держать в руках телефон и слушать молчание. Они не знали, что такое семнадцать секунд, которые длятся вечность. Они не знали, что такое проснуться ночью с именем брата на губах.

Я хотела быть как они. Не помнить. Не знать. Не чувствовать.

Но я не могла.

Я вернулась за стол. Достала сандвич из сумки - сыр с помидором, купленный утром в булочной, завернутый в пергамент. Развернула. Откусила. Не почувствовала вкуса.

Я жевала механически, смотрела в стену и думала.

Потом взяла телефон. Проверила сообщения.

Ничего от Маркуса.

Я не ждала. Я не хотела ждать. Но я ждала.

Я положила телефон на стол экраном вниз, чтобы не видеть.

Съела сандвич. Выпила кофе - чёрный, горький, обжигающий. Выбросила упаковку в мусорную корзину.

В 14:15 я была готова к следующему пациенту.

14:30 - Гертруда Фишер, 67 лет, хроническая тревога

Гертруда была моей самой старой пациенткой. Она пришла ко мне пять лет назад, после смерти мужа. Они прожили вместе сорок два года. Он умер от инфаркта - внезапно, на кухне, с чашкой кофе в руке. Гертруда нашла его через час. До сих пор не могла зайти на кухню без дрожи.

С тех пор она приходила каждую неделю, садилась в кресло и говорила. Иногда о муже, иногда о детях, иногда о погоде. Ей не нужно было лечение - ей нужно было, чтобы кто-то слушал.

Сегодня она была в зелёном платье - своём любимом, с большими карманами, в которые она прятала платки. Она всегда приносила с собой три платка - один для слёз, два на всякий случай.

- Здравствуйте, дорогая, - сказала она, входя. - Выглядите уставшей.

- Здравствуйте, Гертруда. Всё в порядке.

- Не в порядке, - она покачала головой. - Я старая, но не слепая. У вас горе. Я вижу.

Я не ответила.

Она села в кресло, положила сумку на пол, достала платок. Не для слёз - для того, чтобы вертеть в руках. Она всегда так делала - крутила платок, когда думала.

- Я хочу рассказать вам о внуках, - сказала она.

- Конечно.

- Мой внук, Феликс, - сказала она, и я вздрогнула. - Такой хороший мальчик. Учится на инженера. Как его дедушка. Он мне вчера звонил, рассказывал о своей девушке. Такая милая. Я надеюсь, они поженятся.

- У вас внук? - спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

- Да, - она улыбнулась. - Ему двадцать три. Тезка вашего брата, кажется? Вы рассказывали о брате.

- Да, - сказала я. - Тезка.

- Простите, - она посмотрела на меня с сочувствием. - Я не хотела вас расстраивать.

- Всё в порядке, Гертруда. Рассказывайте дальше.

Она рассказала о внуках. О Феликсе - высокий, худой, с кудрявыми волосами, похож на деда. О Софи - внучке, которая учится на врача, очень умная, очень серьёзная. О маленьком Пауле, который только начал ходить и всё время падает.

Я смотрела на неё и завидовала. Её Феликс был жив. Он учился, строил планы, может быть, любил кого-то. А мой Феликс - мёртв.

- Вы плачете, - сказала Гертруда.

- Нет, - я вытерла глаза. - Просто аллергия.

- В октябре?

- Поздняя аллергия.

Она покачала головой. Не поверила. Но не стала спрашивать.

Гертруда была мудрой женщиной. Она знала, что не все вопросы нужно задавать. Иногда лучше помолчать. Иногда лучше просто быть рядом.

- Дорогая, - сказала она. - Знаете, что мне помогло после смерти мужа?

- Что?

- Я поняла, что он жив, пока я его помню. - Она посмотрела на меня. - Ваш брат тоже жив. Пока вы его помните.

- Я помню, - сказала я.

- Этого достаточно, - она кивнула. - Пока мы помним - они не умирают до конца.

Я смотрела на неё и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Боль. Благодарность. Надежда.

- Спасибо, Гертруда, - сказала я.

- Не за что, дорогая.

Сеанс закончился в 15:15. Гертруда встала, взяла свою трость - её колено болело, но она отказывалась от операции, говорила, что «в её возрасте уже не начинают новую жизнь» - и направилась к двери.

- Доктор Бергер, - сказала она. - Вы хороший человек. Не позволяйте своей боли разрушить вас.

- Спасибо, Гертруда.

- И не забывайте: я всегда готова вас выслушать. Не как пациент - как старшая подруга.

Она улыбнулась и вышла.

Я осталась одна.

15:30 - Йоханнес Винтер, 28 лет, паническое расстройство

Йоханнес был новым пациентом. Он пришёл ко мне два месяца назад, после того как у него случился первый приступ паники в метро. Он упал на платформе станции «Александерплац» - не смог дышать, думал, что умирает. Сердце колотилось, руки тряслись, пот заливал глаза.

Скорая приехала через десять минут. Врачи измерили давление, сделали кардиограмму, взяли кровь. Всё было в норме. Они сказали: «Паническая атака. Обратитесь к психологу».

Йоханнес обратился. Ко мне.

- Я боюсь метро, - сказал он сегодня. - Я боюсь подходить к станциям. Я боюсь спускаться под землю.

- Это нормально для панического расстройства, - сказала я. - Страх места, где случился первый приступ. Классическая агорафобия.

- Как мне перестать бояться?

- Маленькими шагами. Сначала прийти к станции. Потом спуститься на несколько ступенек. Потом зайти в вестибюль. Потом проехать одну станцию.

- А если я снова упаду?

- Вы не упадёте. И даже если упадёте - вы справитесь. Вы уже справились один раз.

Он кивнул. Я видела, как его лицо расслабилось. Чуть-чуть. Глубокие морщины на лбу разгладились, плечи опустились, дыхание стало глубже.

- Доктор Бергер, - сказал он. - У вас есть что-то, чего вы боитесь?

Я замерла.

- Конечно, - сказала я. - Каждый чего-то боится.

- Чего вы боитесь?

Я смотрела на него и думала: «Я боюсь себя. Я боюсь того, что я помню. Я боюсь того, что я забыла. Я боюсь, что правда уничтожит меня. Я боюсь, что я уничтожу Маркуса. Я боюсь, что Феликс умер по моей вине. Я боюсь, что я умру, так и не узнав правды».

- Темноты, - сказала я. - Я боюсь темноты.

Он кивнул. Он поверил.

- Я тоже, - сказал он. - Темноты и тесноты. Потому что там нельзя дышать.

- Там можно дышать, - сказала я. - Просто вам кажется, что нельзя.

- Вы так думаете?

- Я знаю.

Он кивнул. Ещё раз. Потом встал, поправил очки - он носил их, чтобы выглядеть старше, хотя у него было идеальное зрение - и вышел.

Я осталась одна.

17:00 - Последний пациент дня.

У меня было полчаса до последнего пациента. Обычно я использовала это время, чтобы подготовиться к следующему дню, разобрать записи, выпить кофе, ответить на письма.

Сегодня я сидела и смотрела в окно.

Кантштрассе темнела. Сумерки опускались на Берлин - рано, как всегда в октябре. Фонари зажглись, отбрасывая оранжевые пятна на мокрый асфальт. Люди спешили домой - с работы, из школ, из магазинов. Женщина с коляской - та самая - всё ещё стояла у витрины булочной. Может быть, она работала там. Может быть, ждала кого-то. Может быть, просто не знала, куда идти.

Я смотрела на неё и думала: «У тебя есть ребёнок. У тебя есть дом. У тебя есть кто-то, кто ждёт тебя. А у меня - никого. Только работа. И Маркус».

«Маркус не причина, - сказала я себе. - Маркус - пациент. Он - твоя работа. И он не должен быть твоей жизнью».

Но он уже был.

Я взяла телефон. Проверила сообщения.

Ничего.

Я положила телефон обратно.

В 17:15 я встала, прошлась по кабинету. Размяла шею, плечи, спину. Сделала несколько глубоких вдохов.

17:30 - Эльфрида Краузе, 72 года, депрессия.

Эльфрида была моей самой трудной пациенткой. Она не хотела лечиться, не хотела говорить, не хотела вспоминать. Она приходила, потому что её дети заставили.

- Как вы сегодня? - спросила я.

- Как всегда, - ответила она. - Плохо.

- Что случилось?

- Ничего. В этом и проблема. Ничего не случается. День за днём - одно и то же.

- Может быть, это не проблема, а спокойствие?

- Спокойствие? - она усмехнулась. - Это не спокойствие. Это смерть. Я каждый день умираю по чуть-чуть. И никто этого не замечает.

- Я замечаю, - сказала я.

- Вы? - она посмотрела на меня. - Вы психолог. Вы обязаны замечать. Это ваша работа.

- Я замечаю не потому, что обязана. Я замечаю, потому что вы мне небезразличны.

Она смотрела на меня. Долго. Её глаза были тусклыми, как у человека, который давно потерял надежду. Но в них было что-то ещё - может быть, удивление. Может быть, сомнение.

- Вы мне небезразличны, - повторила я. - Вы для меня не просто работа.

- Почему? - спросила она. - Я старая, злая, никому не нужная. Зачем я вам?

- Потому что вы человек, - сказала я. - И вы заслуживаете того, чтобы кто-то о вас заботился.

Она замолчала. Я видела, как её лицо меняется - медленно, как будто она оттаивала после долгой зимы.

- Вы хорошая, - сказала она. - Не то что другие.

- Спасибо.

Она не сказала «спасибо». Но я услышала это в её голосе.

Сеанс закончился в 18:15. Эльфрида встала, взяла свою сумку - старую, потёртую, которую носила ещё в восьмидесятых.

- Вы придёте на следующей неделе? - спросила я.

- Приду, - сказала она. - Не потому, что хочу. Потому что некуда больше идти.

Она вышла.

Я осталась одна.

В кабинете.

В темноте.

За окном уже кипела ночная жизнь - редкие машины, яркие витрины магазинов, люди, которые шли в рестораны и бары. Берлин не спал.

А я спать хотела. Но не могла.

Я взяла блокнот - красный, личный. Открыла на чистой странице.

«Сегодня было пять пациентов. Ханна, Томас, Гертруда, Йоханнес, Эльфрида. Я слушала их, говорила с ними, пыталась помочь. Но половина меня была где-то ещё. Я думала о Маркусе. Я думала о Феликсе. Я думала о том звонке.

Ханна заметила, что я не в себе. Томас заметил. Гертруда заметила. Даже Йоханнес, который пришёл два месяца назад, заметил. Я не могу это скрывать.

Я не могу так продолжать. Это нечестно по отношению к ним. Они заслуживают моего полного внимания. Они платят мне за это.

Но я не могу перестать думать о нём.

Я не знаю, что со мной происходит.

Я боюсь, что знаю - и не хочу себе признаваться».

Я положила ручку. Посмотрела на эти слова. Они расплывались перед глазами.

«Любовь», - написала я.

Потом зачеркнула.

«Не любовь. Что-то другое. Что-то, что сильнее любви. Связь, которая началась три года назад. Которую я не выбирала. Которая выбрала меня».

Я закрыла блокнот.

Спрятала в ящик стола.

Встала, надела пальто, завязала шарф, взяла зонт, ключи, сумку.

Выходя из кабинета, я остановилась на пороге и оглянулась.

Высокие потолки, довоенная лепнина, тяжёлые шторы. Стол, стул, кресло. Фикус в горшке, который я забыла полить. Диктофон на столе, блокнот в ящике, ручка рядом.

Всё на своих местах. Идеальный порядок.

Только внутри меня его не было.

Я выключила свет.

Закрыла дверь.

Спустилась в лифте - семь секунд до первого этажа.

Вышла на улицу.

Дождь кончился. Небо было чистым - впервые за несколько дней. Луна висела над крышами, бледная, холодная, далёкая. Звёзды - редкие, бледные - проглядывали сквозь городскую подсветку.

Я посмотрела на небо и подумала: «Где-то там, в этом городе, Маркус Вебер тоже смотрит на эту луну. И думает обо мне».

Я не знала, правда это или нет.

Но верила.

И это было моей главной проблемой.

Я пошла домой.

По Кантштрассе, мимо булочной, мимо кафе, мимо закрытых магазинов. Женщина с коляской исчезла - наверное, ушла кормить ребёнка. Фонари освещали мокрый асфальт, и моя тень бежала за мной, длинная и тонкая.

Я думала о завтрашнем дне.

Маркус придёт снова. Мы будем говорить. Искать правду. Вспоминать.

И, может быть, когда-нибудь - прощать.

Но не сегодня.

Сегодня я просто шла домой.

Одна.

С красным блокнотом в сумке.

И с семнадцатью секундами, которые изменили всё.