Глава 13

Неделя прошла как в тумане.

Я не помнила дней. Не помнила, что ела, с кем говорила, о чём думала. Пациенты приходили и уходили - Ханна, Томас, Гертруда, Йоханнес, Эльфрида. Я смотрела на них, слушала, кивала, задавала вопросы. Но мысли были далеко. В Петербурге. С Петровым. С правдой, которая приближалась.

Каждое утро я просыпалась с чувством, что что-то изменилось. Не понимала - что. Вставала, сварила кофе, садилась за стол. Включала лампу - ту самую, с блошиного рынка. Открывала красный блокнот. Перечитывала последние страницы.

«Две недели. Четырнадцать дней. Я буду считать каждый день».

Прошло семь. Половина.

Я считала. Каждое утро. Каждый вечер. Каждую ночь, когда не могла уснуть.

Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут. Шестьсот четыре тысячи восемьсот секунд.

Много. Мало. Достаточно, чтобы сойти с ума.

Сегодня утром я проснулась в пять. Лежала в темноте, смотрела в потолок, слушала, как бьётся сердце. Потом встала, налила воды, выпила залпом. Посмотрела в окно - Берлин спал. Только редкие фары машин прорезали тьму, да где-то вдалеке гудел мусоровоз.

Я оделась. Белая блузка - профессиональная, с длинными рукавами, которые я закатывала до локтя. Чёрные брюки - отглаженные, без единой складки. Туфли на низком каблуке - чтобы не уставать, когда придётся стоять или ходить. Волосы собрала в низкий хвост - туго, так что кожа на висках натянулась.

В зеркале - женщина, которая притворяется, что всё в порядке.

Я притворялась хорошо. Я училась этому три года. С тех пор, как Феликс умер. С тех пор, как я поняла, что мир несправедлив, а люди жестоки. С тех пор, как я решила, что лучше притворяться, чем чувствовать.

Сегодня притворство давалось тяжелее, чем обычно.

В 9:15 я была в кабинете. Проверила диктофон - красная лампочка мигала, записывая тишину. Открыла блокнот - чистые страницы, готовые к записям. Ручка - чёрная, гелевая, которой я пишу уже три года - лежала рядом. На столе - идеальный порядок. Ручки в стакане под углом девяносто градусов к краю стола. Бумаги в стопках - синяя папка сверху, жёлтая снизу, белая посередине. Фикус политый - я не забыла, как в прошлый раз.

Всё на своих местах.

Только внутри меня порядка не было.

Я сидела, смотрела на дверь и ждала.

В 9:25 я услышала шаги в коридоре.

Тяжёлые, ровные, без спешки. Не шаги человека, который ищет нужную дверь, - шаги того, кто уже знает, куда идёт. Я узнала бы их среди тысячи. Я слышала их во сне - много раз, каждую ночь.

Сердце ёкнуло. Я сделала глубокий вдох - четыре секунды, задержка - четыре, выдох - четыре. Повторила три раза.

В 9:28 - стук в дверь.

Три удара. Ровно. Без пауз.

Как метроном. Как сердцебиение. Как обратный отсчёт.

- Войдите, - сказала я.

Дверь открылась.

Он вошёл - высокий, худой, в чёрном бомбере. Волосы мокрые - дождь снова пошёл, пока он шёл от метро. Глаза красные - не спал. Как я. Тени под глазами - глубокие, почти чёрные. На левом рукаве куртки - новое пятно, может быть, кофе, может быть, что-то ещё.

Он нёс в руке маленький бумажный пакет - из той же булочной, что и в прошлый раз. Коричневый, с масляными пятнами, перевязанный бечёвкой.

- Это тебе, - сказал он, протягивая пакет. - Круассан. Ты не ела завтрак.

- Откуда ты знаешь?

- Ты всегда не ешь перед сеансами. Думаешь, я не замечаю?

- Думала, не замечаешь.

- Замечаю.

Я взяла пакет. Он был тёплым. Внутри пахло маслом и счастьем. Маленькое счастье в бумажном пакете.

- Спасибо, - сказала я.

- Не за что.

Он сел в кресло для пациентов. Не на стул у стены. Впервые за всё время.

Я заметила. Сердце забилось быстрее.

Это был знак.

Он доверял мне. Или сдался. Или то и другое.

- Здравствуйте, Маркус, - сказала я.

- Здравствуйте, доктор Бергер, - ответил он.

«Доктор Бергер», не «Нора». Мы снова были в ролях. Терапевт и пациент. Профессиональная дистанция. Слова, которые разделяют нас. Костюмы, которые мы надеваем, чтобы не чувствовать.

Но он сидел в кресле для пациентов. Без стула у стены. Без защиты.

- Как вы себя чувствуете? - спросила я.

- Как человек, который не спал три года, - сказал он. - Вы же знаете.

- Знаю.

- Вы тоже не спали, - он посмотрел на меня. - Я вижу. Под глазами тени. Руки дрожат.

- Я в порядке.

- Вы врёте.

- Не умею, - сказала я. - Но стараюсь.

Он усмехнулся - невесело, без горечи, но и без прежней колкости. Просто - устало.

- Мы будем говорить о том, что произошло? - спросила я.

- Да. - Он откинулся на спинку кресла. Положил руки на подлокотники. Пальцы его дрожали - я видела. - Сегодня я хочу вернуться к первой версии. Той, где я сказал, что виноват.

- Зачем?

- Потому что я хочу понять, почему я так сказал. Почему я взял на себя вину, которой не было.

- Вы думаете, вины не было?

- Я не знаю, - он покачал головой. - Но я знаю, что не был на борту. Я не мог совершить техническую ошибку. Я был на земле.

- Тогда почему вы сказали, что виноваты?

- Потому что я чувствовал себя виноватым. - Он сжал руки в кулаки. Костяшки побелели. - Потому что я не предотвратил катастрофу. Потому что я не нажал на кнопку. Потому что я испугался.

- Это не делает вас убийцей.

- Делает меня трусом.

- Трус - это тот, кто убегает. - Я смотрела на него. - Вы не убежали.

- Я не убежал. - Он поднял голову. - Я просто стоял и смотрел.

- Это разные вещи.

- Для вас - может быть. Для меня - нет.

Мы замолчали. За окном шумел Берлин. Машины, голоса, жизнь.

Из показаний Маркуса Вебера, запись сеанса №5

- В первой версии я сказал, что проверял топливную систему, - начал он. Голос его был ровным, но я слышала - он сдерживается. - Что нашёл неисправность. Что доложил начальству. Что меня отстранили.

- Это правда?

- Да. - Он кивнул. - Всё это правда. Но я опустил детали.

- Какие?

- Что я не просто доложил. - Он сжал губы. - Я кричал. Я требовал. Я говорил: «Люди умрут, если вы не остановите вылет». Я стучал кулаком по столу. Я сказал, что они убийцы.

- И что вам ответили?

- «Вы уволены. Убирайтесь. Если вы не уйдёте, мы вызовем полицию. И вы проведёте ночь в камере».

- Вы ушли?

- Да. - Он опустил голову. - Я ушёл. Но не далеко. Я сел на скамейку у входа. Ждал. Не знал, чего.

- А Феликс? - спросила я. - Он был рядом?

- Да. - Голос Маркуса дрогнул. - Он стоял за моей спиной. Слышал всё. Видел всё. А потом... потом он пошёл со мной.

- Куда?

- В аэропорт. В день вылета. Он хотел помочь. Он сказал: «Мы не можем позволить им взлететь. Мы должны что-то сделать».

- И что произошло?

- Мы опоздали. - Маркус поднял голову. Глаза его были влажными. - Самолёт уже выруливал на взлётную полосу. Мы видели его через стеклянную стену. Серебристый, с синей полосой. Такой красивый.

- И вы ничего не могли сделать?

- Я мог позвонить. - Он посмотрел на меня. - Я набрал номер Феликса. Думал, он сможет... не знаю... передать пилотам. Но он не взял трубку.

- Потому что она была у меня, - сказала я.

- Да. - Он сжал руки. - Потому что она была у тебя.

Мы замолчали.

- Маркус, - сказала я. - Вы не виноваты.

- Виноват.

- Нет.

- Давайте не будем спорить, - он усмехнулся. - Мы оба знаем правду.

- Какую правду?

- Что мы оба могли предотвратить катастрофу. - Он посмотрел мне в глаза. - И не предотвратили.

Я не ответила.

Сеанс закончился. Маркус встал, надел куртку. Поправил воротник - привычное движение, как у человека, который проверяет, всё ли на месте.

- Ты идёшь домой? - спросила я.

- Нет, - он покачал головой. - В мастерскую. Нужно разобрать документы. Подготовиться к встрече с Петровым.

- Я помогу.

- Не надо. - Он посмотрел на меня. - Ты нужна здесь. Твоим пациентам.

- Мои пациенты подождут.

- Нет, - он сказал твёрдо. Голос его был спокойным, но я чувствовала - он не уступит. - Не подождут. Они платят тебе за внимание. Ты не можешь их игнорировать.

Я хотела возразить. Сказать, что он важнее. Сказать, что правда важнее. Но он был прав. Пациенты не виноваты в том, что я запуталась в своей жизни. Они заслуживали моего внимания.

- Хорошо, - сказала я. - Но если что-то найдёшь - позвони.

- Позвоню.

Он направился к двери. Остановился на пороге. Обернулся.

- Нора, - сказал он.

- Да?

- Ты сегодня красивая.

- Это не профессионально.

- Знаю.

Он вышел.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

Вечером я сидела на кухне, смотрела в окно и думала о Маркусе. О том, как он сидел в кресле для пациентов - впервые. О том, как его голос дрожал, когда он говорил о Феликсе. О том, как он сказал «ты сегодня красивая».

За окном темнело. Фонари зажглись, отбрасывая оранжевые пятна на мокрый асфальт. Где-то вдалеке сигналили - может быть, пробка, может быть, кто-то не поделил дорогу. Обычный вечер. Обычный Берлин.

Я достала красный блокнот.

«Сегодня Маркус сел в кресло для пациентов. Впервые. Он доверяет мне. Или сдался. Или то и другое.

Он сказал, что мы оба могли предотвратить катастрофу. И не предотвратили.

Он прав.

Я могла спросить: «Что случилось?» - и не спросила.

Он мог сказать: «Остановите самолёт» - и не сказал.

Мы оба молчали.

Семнадцать секунд.

А потом - тишина.

Петров прилетает через неделю. Я боюсь. Но я хочу знать.

Ради Феликса. Ради Маркуса. Ради себя.

Я не знаю, что мы найдём. Не знаю, что он скажет. Не знаю, сможем ли мы это принять.

Но мы узнаем.

Потому что нет другого выхода».

Я закрыла блокнот. Спрятала в ящик стола - туда же, где лежали ключи, старые квитанции, запасная зарядка для телефона.

Легла.

Не спала.

Смотрела в потолок.

Считала.

Раз, два, три...

До семнадцати.