Глава 70
Я не спала всю ночь.
Лежала в темноте, смотрела в потолок, слушала дыхание Маркуса. Он спал - ровно, спокойно, иногда вздыхал во сне, поворачивался на бок, прижимался ко мне. Я гладила его по голове, по спутанным волосам, по щеке, где пробивалась щетина. Он улыбался во сне. Я не знала, что ему снилось.
Я думала о вчерашнем дне. О женщине на башне. О её глазах - таких же, как у Феликса. О её голосе - дрожащем, виноватом, таком чужом. О её руках - она теребила край конверта, перебирала пальцами, как чётки.
Я думала о Феликсе. О том, как он молчал. О том, что знал. О том, что умирал, чтобы спасти меня. О том, что я никогда не узнаю, что он чувствовал в последние минуты.
Я думала о Маркусе. О том, как он ждал меня внизу. О том, как он обнял. О том, что не спросил. О том, что просто стоял рядом.
Когда за окном начало сереть, я встала. Босиком прошла на кухню - пол был ледяным, но я не обращала внимания. Сварила кофе. Чёрный, крепкий, без сахара - для него. Для себя - зелёный чай, с жасмином. Запах жасмина всегда успокаивал меня.
Села за стол. Конверт лежал на том же месте - я не убирала его. Фотографии, письма, документы. Всё это было здесь, на столе, между мной и чашкой.
Я не могла их выбросить. Не могла спрятать. Не могла смотреть на них.
Я просто сидела.
- Ты не спала? - раздался голос Маркуса.
Он стоял в дверях кухни - сонный, взъерошенный, в моей старой футболке, которая была ему мала. Волосы торчали в разные стороны, глаза щурились от света настольной лампы. Он был красивым. Не таким, как на фотографиях. Настоящим.
- Нет, - сказала я.
- Кофе есть?
- На плите.
Он налил себе чашку, сел напротив. Сделал глоток. Поморщился - горячо.
- Ты смотрела на это всю ночь? - спросил он, кивнув на конверт.
- Да.
- Нашла что-то новое?
- Нет. - Я покачала головой. - Всё то же.
- Может, спрячем?
- Куда?
- В шкаф. В подвал. В мастерскую.
- Не поможет.
- Почему?
- Потому что это не в конверте. - Я коснулась рукой груди, туда, где сердце. - Это здесь.
Он взял мою руку. Пальцы его были тёплыми.
- Расскажи, - сказал он.
- О чём?
- О ней. О том, что она говорила. О том, что ты чувствовала.
Я вздохнула. Глубоко, тяжело.
- Она ждала меня у окна, - начала я. - Стояла, смотрела на город. Берлин внизу - весь на ладони, огни, река, дома. Она не обернулась, когда я вышла из лифта. Сказала: «Ты пришла».
- Ты испугалась?
- Нет. - Я покачала головой. - Я боялась всю дорогу. В такси, когда смотрела на огни города. В лифте, когда поднималась наверх, считала этажи. На смотровой площадке, когда искала её глазами. А когда увидела - страх прошёл.
- Почему?
- Потому что она была такой маленькой. - Я сжала кружку. - Обычной. Старой. Она не была монстром. Просто человеком, который сделал ужасный выбор.
- Что она сказала?
- Сказала, что родила Феликса в семнадцать. Что не могла его растить. Что была одна, без денег, без жилья. Что отдала в приют.
- А потом?
- Потом он вырос. Нашёл её. Через интернет, через соцсети. Пришёл к ней. Сказал: «Я твой сын». И она испугалась.
- Чего?
- Что он разрушит её жизнь. - Я сжала кружку так, что костяшки побелели. - Что он расскажет всем. Что её новая семья узнает. Муж, дети, коллеги.
- Она сказала это?
- Сказала. - Я посмотрела на Маркуса. - Сказала, что любила его. Что хотела как лучше. Что не знала, что самолёт упадёт.
- Ты поверила?
- Не знаю. - Я покачала головой. - Может быть. Может быть, она и правда не знала. Но она знала, что Бреннер - убийца. Он убил Шредера. Он убил Феликса. Он убил сто семнадцать человек. И она всё равно ему помогала.
- Что ты сказала ей?
- Ничего. - Я посмотрела на Маркуса. - Я не сказала ни слова. Я повернулась и ушла.
- А она?
- Она кричала мне вслед. Просила простить. Звала меня по имени - Нора, Нора. Я не обернулась.
Маркус кивнул.
- Ты сильная, - сказал он.
- Нет. - Я покачала головой. - Просто уставшая.
Мы не выходили из дома.
Я сидела на диване, смотрела в стену. Маркус сидел рядом, держал меня за руку. Мы не говорили - что тут скажешь? Все слова уже были сказаны. Вчера. В Гамбурге. На башне. Осталась только тишина.
В какой-то момент я взяла конверт. Достала фотографии. Разложила их на столе - веером, как карты.
- Смотри, - сказала я.
- На что?
- На него. На Феликса.
Маркус смотрел. Долго.
- Он похож на тебя, - сказал он.
- На меня?
- На обеих. И на тебя, и на неё. У него её глаза. И твоя улыбка.
- Это плохо?
- Это просто.
Я взяла фотографию, где мы все вместе. Мама, папа, я, Феликс. Мы смеялись. Нам было хорошо.
- Она не наша мать, - сказала я.
- Знаю.
- Но она вырастила нас. Она ждала нас из школы. Она готовила нам ужин.
- Знаю.
- Она любила нас.
- Знаю.
- А эта... - я показала на другую фотографию, где женщина с младенцем на руках. - Эта просто родила.
- И предала.
- И предала.
Я сложила фотографии. Убрала обратно в конверт. Завязала бечёвкой - той самой, которой он был перевязан.
- Что ты будешь делать? - спросил Маркус.
- Ничего.
- Совсем?
- Пока - ничего. - Я взяла его за руку. - Я не готова.
- Я подожду.
- Я знаю.
Вечером мы заказали пиццу.
«Четыре сыра» и «пепперони». Для нас обоих.
Пиццу привезли через сорок минут. Курьер был молодой, с серьгой в ухе, замёрзший. Маркус заплатил, дал чаевые - больше, чем стоила пицца. Я не спорила.
Мы ели молча. Сидели на диване, смотрели какой-то старый фильм по телевизору. Чёрно-белый. Довоенный. О любви. Я не помню, какой. Не помню, о чём он был. Помню только тишину.
Помню, как Маркус взял меня за руку и не отпускал до самого конца.
- Маркус, - сказала я.
- Да?
- Спасибо.
- За что?
- За то, что ты рядом. За то, что не спрашиваешь. За то, что просто есть.
- Не за что.
Он поцеловал меня в лоб.