Глава 18

Я не спала всю ночь.

Не то чтобы я пыталась. Я лежала в темноте, смотрела в потолок, слушала, как бьётся сердце. Оно стучало громко, как барабан. Бум-бум-бум. Бум-бум-бум. Я считала удары. До ста. До двухсот. До трёхсот. Потом сбилась. Начала заново.

В 2:00 я встала, прошла на кухню, налила воды. Выпила залпом. Поставила стакан на стол. Села, включила лампу - ту самую, с блошиного рынка. Свет был жёлтым, тёплым, почти уютным. Но уют не приходил. Он ушёл три года назад.

Я открыла красный блокнот. Перечитала то, что написала вчера.

«Завтра мы едем к Бреннеру. Маркус сказал, что любит меня. Я не ответила. Но я люблю его. Я люблю его так, как не любила никого».

Завтра наступило.

Я закрыла блокнот. Убрала в сумку.

Сварила кофе. Чёрный, крепкий, без сахара. Зёрна молола сама - процесс занимал пять минут, но я любила его за предсказуемость. Зерна, вода, огонь - ничего не меняется. В отличие от людей.

Сделала глоток. Горько. Выпила до дна.

В 4:30 я собрала вещи. Джинсы, свитера, нижнее бельё, зубная щётка, паспорт. Всё в одну сумку - старую, потрёпанную, которую брала ещё в университете. Кожа на ручке потрескалась, молния заедала, но я не могла её выбросить. Феликс смеялся: «Нора, это не сумка, это мешок». «Мешок, который помнит лучшие времена», - отвечала я. Теперь он помнил худшие.

Я положила в сумку фотографию Феликса - ту самую, что стояла на столе в мастерской Маркуса. Я попросила её у него вчера. Он отдал без слов. Просто кивнул.

Фотография была старой, выцветшей. Феликс смеялся, держал бокал с вином, его глаза блестели. Он был живым. Счастливым. Не знал, что умрёт через три года.

Я смотрела на него и думала: «Что бы ты сказал, если бы знал, что мы едем к твоему убийце? Что бы ты сделал?» Я не знала. Феликс был добрым. Слишком добрым. Может быть, он простил бы. Я - нет.

Берлин, улица, 6:30

Я вышла из дома в полшестого. На улице было темно - Берлин спал. Фонари горели, отбрасывая оранжевый свет на мокрый асфальт. Дождь кончился, но воздух был влажным - холодным, октябрьским. Пар вылетал изо рта, как маленькие облачка.

Маркус стоял у подъезда, в своём бомбере, с рюкзаком за спиной. Рюкзак был старым, походным, с нашивками - горы, реки, палатки. Наверное, он любил путешествовать. До катастрофы. До всего.

- Привет, - сказал он.

- Привет.

- Ты не спала?

- Нет.

- Я тоже. - Он взял мою сумку. - Боишься?

- Да. - Я посмотрела на него. - А ты?

- Тоже.

Он не спросил, боится ли я Бреннера. Он знал. Он боялся тоже.

Мы пошли к машине - серому «Фольксвагену», который стоял на парковке за углом. Я открыла дверь, села за руль. Маркус - рядом.

- Ты уверена, что хочешь вести? - спросил он.

- Я должна что-то контролировать, - сказала я. - Мою жизнь я не контролирую. Машину - могу.

Он кивнул.

Я завела двигатель. Машина дрогнула, заурчала. Включила фары, выехала на дорогу.

Берлин остался позади.

Мы ехали по автобану. Машин было мало - раннее утро, воскресенье. Люди спали. Или не спали, как мы.

Скорость - сто тридцать. Дорога - прямая, бесконечная. По сторонам - поля, леса, редкие деревни. Небо было серым, низким, тяжёлым.

Маркус смотрел в окно. Я - на дорогу.

- Ты хочешь поговорить? - спросила я.

- О чём?

- О нём. О Бреннере.

- Нет, - он покачал головой. - Не сейчас.

- А о чём?

- О тебе.

- Что ты хочешь знать?

- Всё.

Я сжала руль.

- Это долгая история, - сказала я.

- У нас восемь часов дороги.

Я вздохнула.

- Я выросла в Берлине. В том же районе, где живу сейчас. На Шёнеберге. Маленькая квартира, высокие потолки, соседи, которые ругались по ночам.

- Твои родители?

- Мама работала медсестрой в больнице. Она была красивой - тёмные волосы, зелёные глаза. Феликс был похож на неё. Я - нет. Я похожа на отца.

- А отец? - спросил он.

- Отца я не помню. - Я посмотрела на дорогу. - Он ушёл, когда мне было пять. Сказал, что не может больше. Не сказал - чего. Просто собрал вещи и ушёл.

- Ты скучала по нему?

- Нет, - я покачала головой. - Я злилась. Долго. Всё детство. Всю юность. Потом перестала. Он не стоил моих эмоций.

- Вы общались?

- Нет. Он умер, когда мне было восемнадцать. Рак лёгких. Курил много. Мама позвонила, сказала: «Твой отец умер». Я сказала: «Хорошо». Она не спросила больше.

- Жёстко, - сказал Маркус.

- Слишком.

- Ты жалеешь?

- Иногда, - я сжала руль. - Но чаще - нет. Он выбрал уйти. Я выбрала остаться.

- А мама?

- Мама умерла, когда мне было двадцать. - Я замолчала. Дорога плыла перед глазами. - Тоже рак. Я сидела у её постели три дня. Держала за руку. Слушала, как она дышит. Потом дыхание прекратилось.

- Ты была одна?

- Феликс приехал через час. - Я сглотнула. - Он плакал. Я - нет. Я не могла. Я сидела, смотрела на её лицо и не чувствовала ничего.

- Это защита, - сказал Маркус. - Психика блокирует боль.

- Я знаю. - Я посмотрела на него. - Я психолог. Я знаю всё о защитных механизмах. Но знание не помогает.

- Знаю, - он кивнул.

Мы замолчали. За окном тянулись поля - бесконечные, жёлтые, с редкими деревьями. Где-то вдалеке виднелись горы - пока маленькие, далёкие.

- А потом? - спросил он.

- А потом я стала психологом. - Я включила поворотник, обогнала фуру. - Чтобы спасать других. Потому что не смогла спасти её.

- Ты спасла меня, - сказал Маркус.

- Ещё нет.

- Спасёшь.

Он взял меня за руку. Нежно. Осторожно.

Я не убрала.

В десять мы остановились на заправке. Я залила бензин - полный бак, на всякий случай. Маркус купил кофе и бутерброды - сыр с помидором, мои любимые. Откуда он знал? Я не говорила. Может быть, Феликс рассказывал.

Мы сели на скамейку у входа. Заправка была маленькой, провинциальной - один насос, маленький магазинчик, несколько столиков на улице. Пахло бензином и свежей выпечкой.

- Сколько ещё ехать? - спросила я.

- Часа четыре. - Он протянул мне бутерброд. - Поешь.

- Не хочу.

- Поешь, - повторил он. - Тебе нужны силы.

- Для чего?

- Для встречи. Ты должна быть сильной.

Я взяла бутерброд. Откусила. Сыр был плавленым, помидор - свежим, хлеб - хрустящим. Я не чувствовала вкуса.

- Что ты скажешь ему? - спросила я.

- Правду.

- А если он не захочет слушать?

- Заставим.

Я посмотрела на него.

- Как?

- Скажем, что знаем о Петрове. О показаниях. О Шредере. - Он сжал чашку с кофе. - Скажем, что полиция уже в курсе.

- А если он проверит?

- Не проверит. - Маркус покачал головой. - Он слишком самоуверен. Думает, что всё схвачено.

- Ты изменился, - сказала я.

- Да. - Он посмотрел на меня. - Ты изменила меня.

- Это хорошо?

- Не знаю. - Он сжал мою руку. - Но я чувствую себя живым. Впервые за три года.

Я смотрела на него. Его глаза - усталые, красные, но живые.

- Мы справимся, - сказала я.

- Да.

Мы въехали в Баварию после полудня. Пейзаж изменился - поля сменились холмами, холмы - горами. Дорога петляла, поднималась, опускалась. Стало холоднее - на термометре было всего пять градусов.

Я включила печку. Маркус смотрел в окно.

- Красиво здесь, - сказал он.

- Да.

- Феликс хотел сюда поехать. - Он помолчал. - Говорил, что хочет увидеть Альпы. Настоящие, не на картинках.

- Почему вы не поехали?

- Не успели. - Он опустил голову. - Сначала работа. Потом катастрофа. Потом - он умер.

Мы замолчали.

За окном тянулись леса - тёмные, густые, с высокими соснами. Горы заслоняли небо, делая его узким, далёким.

- Скоро приедем? - спросила я.

- Через час. - Маркус смотрел в навигатор. - Фюссен в тридцати километрах.

Я сжала руль.

- Боишься? - спросил он.

- Да.

- Я тоже.

- Что, если он не откроет дверь?

- Откроет.

- Что, если он вызовет полицию?

- Не вызовет. - Маркус покачал головой. - Он не захочет привлекать внимание.

- А если у него есть оружие?

- Тогда мы уйдём. Но не далеко.

- Что будем делать?

- Ждать.

- Ждать - это не наш метод.

- Наш, - он посмотрел на меня. - Мы умеем ждать. Три года ждали.

- Мы ждали правду. Теперь ждём справедливости.

- Да.

Мы въехали в городок после обеда.

Фюссен был маленьким, уютным - домики под красными крышами, узкие улочки, цветы на подоконниках. Люди гуляли, дети играли в футбол на лужайке, старики сидели на скамейках и читали газеты. Рай, в котором прятался убийца.

Рай, в котором Бреннер доживал свои дни.

- Его дом на окраине, - сказал Маркус, показывая на карте. - У леса.

Я поехала медленнее. Дома стали реже, деревья - чаще. Дорога сузилась, стала гравийной. Машину трясло.

- Вот, - сказал Маркус.

Я остановилась.

Дом был маленьким, белым, с красной крышей. Уютным - как на открытке. Стены - побеленные, ставни - зелёные, дверь - дубовая, с кованой ручкой.

Вокруг - сад, заросший травой. Яблони, кусты роз, старая скамейка. Клумба с увядшими цветами - астры, наверное, или хризантемы.

Шторы задёрнуты.

Тишина. Только ветер шумел в соснах.

- Он дома? - спросила я.

- Не знаю.

Мы вышли из машины. Я смотрела на дом, и сердце колотилось. Бум-бум-бум. Бум-бум-бум.

- Пойдём, - сказал Маркус.

Он взял меня за руку.

Мы подошли к двери. Позвонили.

Тишина.

Позвонили ещё раз.

Шаги - медленные, тяжёлые. Кто-то шёл по коридору. Дверная ручка повернулась.

Дверь открылась.

На пороге стоял Карл Бреннер.

Он был старше, чем на фотографиях. Седая щетина, глубокие морщины, мешки под глазами. Он выглядел уставшим. Маленьким. Обычным.

Но его глаза - холодные, пустые - смотрели на нас, как у змеи.

- Маркус, - сказал он. - Давно не виделись.

- Здравствуйте, Карл, - сказал Маркус.

- Кто это с вами? - Бреннер посмотрел на меня.

- Нора Бергер. - Я сделала шаг вперёд. - Сестра Феликса.

Он замер.

На долю секунды - так быстро, что я могла не заметить. Но заметила. Его лицо дрогнуло. Глаза сузились. Губы сжались.

- Феликса, - повторил он. - Стажёра.

- Да. - Я смотрела ему в глаза. - Мы хотим поговорить.

- О чём?

- О самолёте. О катастрофе. О том, что вы скрывали.

- Я не знаю, о чём вы говорите.

- Знаете, - сказал Маркус. - Мы нашли Петрова. Он рассказал всё.

Тишина.

Бреннер смотрел на нас. Долго. Я видела, как он думает - взвешивает, оценивает, решает.

- Входите, - сказал он.

Он отступил в сторону.

Мы переступили порог.