Глава 63

Я проснулась от холода.

Скамейка была жёсткой - дерево впивалось в спину, в рёбра, в позвоночник. Я сидела, сжавшись в комок, обхватив себя руками. Свитер Маркуса - его свитер - грел слабо, но я боялась надеть его. Боялась потерять. Боялась, что он испачкается. Боялась, что вместе с ним я потеряю последнюю надежду.

Утро ещё не наступило, но темнота уже не была такой плотной. За стеклянными дверями вокзала небо серело, наливалось светом, которого я не замечала. Где-то за домами вставало солнце - я не видела его, не хотела видеть.

Я не поняла сначала, где я.

Вокзал Гамбурга - огромный, пустой, холодный. Стеклянные своды уходили вверх, в темноту. Эскалаторы замерли. Объявления молчали. Люди спали на скамейках - кто-то под картонкой, кто-то под курткой, кто-то просто так, накрыв лицо руками. Охранник прошёл мимо - в чёрной форме, с усталым лицом - даже не посмотрев в мою сторону.

Я потёрла лицо руками. Слёзы высохли, оставив солёную корку на щеках. Глаза болели - веки слипались. Я не спала. Или спала, но не помнила. Время потеряло смысл.

Я встала. Ноги затекли - я оперлась о спинку скамейки, подождала, пока кровь пойдёт снова. Иголки, мурашки. Больно. Хорошо. Боль означала, что я ещё жива. Что я ещё могу чувствовать. Что я ещё не сдалась.

Я посмотрела на часы. Полшестого утра.

Сердце сказало: иди.

Я пошла в зал ожидания.

Сама не знала зачем. Ноги несли меня туда, где вчера был Маркус. К скамейке, на которой он сидел два дня назад. К месту, где его видели в последний раз. К женщине с добрыми глазами, которая сказала: «Он сидел на той скамейке».

Зал ожидания был почти пустым. Несколько человек дремали, укрывшись с головой - серые свёртки на серых сиденьях. Бутылки, газеты, картонки. Запах дешёвого табака и мокрой одежды.

Я почти не надеялась.

Поэтому, когда я увидела его, я не поверила.

Сначала - только тень. Худую, сгорбленную, в тёмной одежде. Сидел на корточках у стены, поджав колени к подбородку, прижавшись спиной к холодному камню. Лица не видно - одни колени, одни руки, спутанные волосы, свисающие на лоб.

Я остановилась.

Сердце пропустило удар. Потом забилось так, что я услышала его в ушах. Кровь прилила к лицу, потом отхлынула. В глазах потемнело.

- Маркус? - спросила я. Тихим, неверящим голосом.

Он не пошевелился.

- Маркус!

Ничего.

Я сделала шаг. Второй. Третий. Ботинки громко стучали по кафельному полу - каждый шаг отдавался эхом.

Подошла. Опустилась на корточки рядом. Колени коснулись холодного пола.

Его лицо было бледным - бледнее, чем я когда-либо видела. Белее бумаги. Тени под глазами - глубокие, почти чёрные, как синяки. Губы потрескались, на скулах - чёрная щетина, несколько дней небритости. Глаза закрыты. Дыхание - частое, поверхностное, с присвистом.

Он был худым. Страшно худым. Руки - как ветки, вены выпирали, пальцы тонкие, почти прозрачные. Свитер - чёрный, чужой, большой - висел на нём, как на вешалке. Не его свитер. Не тот, который я знала.

Под глазами - тени. Под носом - следы засохшей крови. Не от драки - от холода, от сухости.

- Маркус, - повторила я. Громче.

Он вздрогнул. Всё тело его содрогнулось - как от удара. Открыл глаза.

Сначала в них было ничего. Пустота. Как будто он смотрел сквозь меня - в стену, в пол, в никуда. Стеклянные глаза, мёртвые.

Потом что-то мелькнуло. Узнавание. Искра.

- Нора? - прошептал он. Голос его был тихим, сломанным, как у человека, который не говорил несколько дней. Хриплый, с присвистом.

- Я здесь, - сказала я.

- Ты нашла меня.

- Нашла.

Он смотрел на меня долго. Так, что я почувствовала - он не верит. Думает, что это сон. Что я - призрак. Что он умер и видит меня в последний раз.

- Ты настоящая? - спросил он.

- Настоящая.

- Докажи.

Я взяла его руку. Прижала к своей щеке. Его пальцы были ледяными.

- Холодная, - сказал он. - Значит, настоящая.

- Пойдём домой, - сказала я.

- Домой?

- В Берлин. Ко мне. К нам.

Он покачал головой. Медленно, тяжело.

- Не могу.

- Можешь.

- Я сломался, Нора.

- Починим.

Он закрыл глаза.

Я купила кофе и бутерброд - сыр с помидором, его любимый. Помню, как он заказывал такой в первый раз, в том маленьком кафе на Кантштрассе. «Вы не знаете, что я люблю», - сказал он тогда. Я ответила: «Узнаю». Узнала.

Маркус сидел на скамейке, смотрел в одну точку - на стену, на грязный кафель, на забытую газету. Глаза его были пустыми.

Я поставила перед ним чашку. Поставила бутерброд на салфетку.

- Пей, - сказала я.

- Не хочу.

- Надо.

Он взял чашку. Руки дрожали - кофе расплёскивался, падал на пальцы, на колени. Он не замечал.

Я взяла его руки в свои. Сжала. Пальцы его были холодными, сухими, кожа шершавая.

- Пей, - повторила я.

Он сделал глоток. Кофе стёк по подбородку - я вытерла салфеткой. Ещё глоток. Ещё.

Потом отставил чашку.

- Я не ел несколько дней, - сказал он.

- Знаю.

- Не могу.

- Можешь.

- Не лезет.

Я взяла бутерброд. Отломила маленький кусочек.

- Открой рот, - сказала я.

- Нора...

- Открой.

Он открыл. Я положила хлеб на язык. Он прожевал. Проглотил.

- Ещё, - сказала я.

- Не хочу.

- Надо.

Я кормила его. Как ребёнка. Как больного. Как того, кто забыл, зачем нужна еда.

Он ел. Медленно, через силу. Но ел.

Мы вышли из вокзала.

Утро было серым, холодным. Дождь кончился, но асфальт блестел - лужи отражали небо, машины, фонари. Люди спешили - кто-то на работу, кто-то по делам, кто-то в кафе за утренним кофе. Обычная жизнь. Которой у нас не было.

Я держала Маркуса за руку. Он шёл медленно, останавливался, смотрел по сторонам. Я чувствовала, как он дрожит - даже в моём свитере, даже под курткой.

- Ты как? - спросила я.

- Как зомби, - сказал он.

- Живой зомби?

- Почти.

- Этого достаточно.

Я сжала его руку. Он сжал в ответ.

Я купила билеты до Берлина. Два. Рядом. Места у окна - чтобы он мог смотреть на поля, на небо, на то, как мы возвращаемся домой.

Маркус стоял рядом, молчал. Смотрел на табло, на людей, на часы. Я не знала, о чём он думает. Боялась спросить. Боялась, что он скажет: «Я не хочу возвращаться».

- Поезд через час, - сказала я.

- Хорошо.

- Посидим?

- Посидим.

Мы сели на скамейку.

- Я искала тебя везде, - сказала я.

- Знаю.

- Откуда?

- Чувствовал. - Он посмотрел на меня. - Каждую минуту.

- Почему не вернулся?

- Не мог.

- Мог.

- Не мог, - повторил он. - Я устал. Устал быть обузой.

- Ты не обуза.

- Я сломался.

- Починим.

Он посмотрел на меня.

- Ты всегда так говоришь.

- Потому что это правда.