Измена

За семнадцать лет брака я научилась читать Люсьена по малейшему движению бровей, но сегодня его леденящий, тотальный контроль превратился в глухую, непробиваемую стену. Гроза, собиравшаяся над особняком весь день, наконец разразилась в его кабинете, когда дети уже спали.

— Ты снова сделал это, Люсьен! Снова принял решение за всех нас, даже не спросив меня! — мой голос дрожал от с трудом сдерживаемых слёз и подступившей к горлу обиды. Я стояла посреди массивного кабинета, сжав кулаки. — Перевести Матье на домашнее обучение с личными инструкторами синдиката прямо перед выпускным? Запереть его в этой крепости только потому, что в Марселе снова неспокойно? Ты обещал мне, что его будущее не будет связано с криминалом!

Люсьен стоял у своего стола, опёршись о него своими огромными ладонями. Его мощные плечи были напряжены до предела, а в тёмных, расчётливых глазах горел опасный, холодный огонь. Напряжение в комнате можно было резать ножом — Ледяной Лев был в ярости от того, что его авторитет поставили под сомнение.

— Матье — Деверо, Ди! И его безопасность — это моя прямая обязанность! — от его бархатного, низкого хриплого тона, который сейчас звучал как раскат грома, задрожали бокалы на полке. Муж резко выпрямился, делая шаг ко мне, нависая своей внушительной фигурой. — В Марселе активизировались старые враги прайда. Ослабить дисциплину сейчас, как ты просила, означает подставить под удар всех вас. Я не собираюсь рисковать своим старшим сыном ради его «личного пространства» и школьного бала!

— Дело не в бале, а в твоём упрямстве! Ты душишь его своей опекой! Душишь нас всех! — воскликнула я, сделав шаг назад. Слеза всё-таки скатилась по щеке. — Ты не можешь контролировать каждый наш вдох, Люсьен! Мы твоя семья, а не солдаты твоей группировки!

Стоило мне произнести эти слова, как Люсьен резко замолчал. В кабинете повисла звенящая, удушающая тишина. Его суровое лицо словно окаменело, а пальцы на руках сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Муж тяжело, прерывисто дышал, его грудная клетка мощно вздымалась.

Огромный чёрный волк Оникс, сидевший у двери, уловил эту критическую вспышку эмоций. Он глухо, предостерегающе зарычал, переводя свои янтарные глаза с меня на хозяина, не зная, чью сторону принять в этой семейной войне. Из-за его лапы испуганно высунул мордочку Бандит, полосатый хвост которого нервно подрагивал от витающей в воздухе агрессии.

Люсьен резко повернулся ко мне спиной, устремляя взгляд в тёмное окно и пытаясь вернуть свой леденящий контроль, который впервые за долгое время дал трещину от моих слов.

— Уходи в спальню, Давина, — глухо, сдерживая бушующий внутри шторм, произнёс муж, не оборачиваясь. — Нам обоим нужно остыть.

Я сглотнула подступивший к горлу ком, развернулась и быстро вышла из кабинета, чувствуя, как наша лавандовая крепость впервые содрогнулась от столь глубокого раскола.

(От лица Люсьена)**

Я оставался неподвижным ещё около получаса после того, как за Ди захлопнулась дверь. В груди всё ещё клокотала тяжёлая, тёмная ярость, смешанная с глухим, первобытным страхом за тех, кто составлял весь смысл моей жизни. Семнадцать лет я строил эту крепость, чтобы ни одна тень из моего прошлого не посмела коснуться моей лаванды и наших детей. И мысль о том, что я могу не успеть или не просчитать риски, лишала меня привычного хладнокровия. Но её обвинения в том, что я душу семью своим контролем, ударили слишком метко.

Оникс тихо подошёл со спины, издав низкий, сочувствующий горловой звук, и ткнулся массивным лбом в мою ладонь. Наш огромный чёрный волк слишком хорошо знал мои состояния, но сейчас даже он держался на расстоянии. Бандит притих на диване, не смея издать ни звука.

Я застегнул пуговицы на манжетах, вернул свой леденящий контроль и медленно направился в спальню. Впервые за долгие годы я не знал, как исправить то, что треснуло между нами.

В комнате царил полумрак. Ди лежала на самом краю нашей огромной кровати, отвернувшись к окну и укрывшись одеялом до самого подбородка. Её плечи были неподвижны, но я чувствовал, что она не спит — воздух в спальне был буквально пропитан её обидой и отчуждением. Оникс бесшумно лёг у дверей, а енот спрятался на пуфике.

Я обошёл кровать и сел на свою половину. Матрас прогнулся под моим весом. Обычно в такие моменты Ди разворачивалась или хотя бы позволяла обнять себя, но сейчас она даже не шелохнулась, оставаясь глухой к моему присутствию.

— Ди, — негромко позвал я своим низким хриплым тоном, в котором всё ещё сквозила тяжёлая сталь.

Я протянул руку, намереваясь коснуться её плеча своей огромной ладонью, но Ди резко передернула плечами, сбрасывая мои пальцы, и ещё сильнее сжалась в комок, придвигаясь к самому краю.

— Не трогай меня, Люсьен, — глухо, сдерживая дрожь в голосе, произнесла она в темноту окна. — Ты всё сказал в кабинете. Твои приказы и твоя безопасность важнее того, что чувствую я и чего хочет твой сын. Вот и оставайся со своими правилами.

Моя рука застыла в воздухе, а челюсти сжались с такой силой, что свело мышцы. Мой тотальный контроль требовал немедленно притянуть её к себе, заставить выслушать, доказать свою правоту, но я понимал, что это лишь усугубит ситуацию. Семнадцать лет брака, и сегодня мы оказались по разные стороны баррикад. Её упрямство столкнулось с моей ледяной броней, и ни один из нас не готов был уступить.

— Я защищаю этот дом так, как умею, Давина, — отрывисто и холодно произнёс я, откидываясь на подушки и устремляя взгляд в потолок.

— Ты защищаешь свои амбиции, — тихо, но с обжигающей горечью отозвалась она.

Больше ни единого слова не было сказано. Мы лежали на одной кровати, разделённые невидимой, но непреодолимой пропастью. Огромный чёрный волк на ковре лишь тяжело вздохнул, закрывая лапами нос. Гроза над лавандовой крепостью не прошла мимо — шторм только начинался, и ночь обещала быть бесконечно долгой и холодной.

(От лица Давины)**

С рассветом солнце Прованса безжалостно залило спальню ярким светом, но тепла лавандовой крепости это не вернуло. Ночь прошла в удушающем, ледяном молчании. Когда я открыла глаза, Люсьена на его половине кровати уже не было — лишь простыня хранила холодный отпечаток его мощного тела.

Я спустилась на кухню с тяжёлой головой. В доме царила странная, напряжённая тишина, несвойственная нашему обычно шумному прайду. За столом уже сидели дети, и по их притихшим лицам было понятно: они всё почувствовали. У хищников Деверо было врождённое чутьё на угрозу, даже если она исходила изнутри семьи.

Семнадцатилетний Матье хмуро ковырялся вилкой в тарелке. Рядом сидела тринадцатилетняя Амели, непривычно молчаливая, а десятилетняя Эва даже не притронулась к своему серебряному штурвалу на шее — она серьёзно переводила взгляд с меня на дверь. Четырёхлетние близнецы, Кристиан и Селеста, сидели смирно, как мышки, деля одного плюшевого волка на двоих без привычных споров.

На пороге кухни, словно огромная тёмная скала, застыл Оникс. Наш чёрный волк не спал всю ночь; его янтарные глаза бдительно сканировали пространство. Бандит устроился на полу рядом с его лапой, даже не пытаясь стащить что-то со стола — енот чутко улавливал всеобщую тревогу.

— Мама, а папа уехал в Марсель? — тихо спросила Эва, нарушив тишину. — Его машина исчезла со двора на рассвете. И... вокруг дома много людей в чёрных костюмах. Больше, чем обычно.

Я замерла с кофейником в руках, чувствуя, как внутри всё сжимается. Люсьен не просто ушёл после нашей ссоры — он выставил максимальное оцепление синдиката, заперев нас в этой крепости вопреки моему протесту. Его тотальный контроль победил.

— Папа занят делами, милая, — постаралась как можно спокойнее ответить я, садясь за стол и пытаясь улыбнуться детям, хотя сердце разрывалось от обиды и злости на упрямство мужа. — Всё в порядке.

Матье резко отставил тарелку, его тёмные глаза, точь-в-точь как у отца, опасно сузились.
— Ничего не в порядке, мама. Он запер нас. Из-за меня. Я слышал ваш спор вчера.

— Матье, отставить, — твёрдо оборвала я старшего сына, хотя внутри меня бушевал точно такой же шторм.

В этот момент телефон на столе завибрировал. На экране высветилось короткое текстовое сообщение от Люсьена, написанное его привычным, леденящим и бескомпромиссным тоном:

> «Периметр закрыт. Никто не покидает особняк до моего возвращения. Матье начинает занятия с инструктором через час. Не ищи со мной связи, Ди. Я защищаю то, что принадлежит мне».

Я сжала телефон в руке с такой силой, что побелели пальцы. Семнадцать лет брака, но сегодня Ледяной Лев полностью отгородился от меня своей железной броней синдиката, отказавшись слушать. Трещина между нами за ночь превратилась в настоящую пропасть, и шторм над лавандовой крепостью только набирал свою разрушительную силу.

Весь день я провела как в тумане, безуспешно пытаясь отвлечься на заботы о младших детях. Но гнетущая атмосфера запертого дома и давящее присутствие охраны за окнами напоминали о том, что шторм не утих. Люсьен так и не вышел на связь, оставив меня наедине с обидой и глухими стенами нашей крепости.

Ближе к вечеру, когда близнецы наконец уснули, а Матье заперся в своей комнате после изнурительных занятий, мой телефон, лежавший на журнальном столике, снова завибрировал. Сердце болезненно пропустило удар — я надеялась, что это муж. Что его леденящий контроль уступил место здравому смыслу.

Но сообщение пришло с незнакомого, скрытого номера. Внутри был лишь архивный файл без какого-либо текста.

Дрожащими пальцами я открыла вложения, и в ту же секунду воздух словно перекрыли, а земля ушла из-под ног. На экране телефона замелькали фотографии. На них был Люсьен. Снимки были сделаны в полумраке дорогого закрытого клуба в Марселе, где обычно проходили встречи верхушки синдиката. Но на этот раз он был не один.

На первом фото к нему, вальяжно сидящему в глубоком кожаном кресле, вплотную прижималась эффектная брюнетка в откровенном вечернем платье. Её тонкие пальцы с ярким маникюром бесстыдно лежали на его мощном плече, а сама она склонилась к его лицу. На втором снимке ракурс был ещё более недвусмысленным: Люсьен держал стакан с виски своей огромной ладонью, а женщина что-то шептала ему прямо в губы, почти касаясь их. Его лицо оставалось непроницаемым, суровым, но он не отталкивал её. Он позволял ей быть позволительно близко.

Каждый кадр бил наотмашь, разрушая все семнадцать лет нашего доверия. В глазах потемнело от подступивших слёз, а в груди вспыхнула обжигающая, яростная боль. Те старые враги, о которых он говорил с таким леденящим пафосом, целились не в Матье. Они целились прямо в меня, зная, куда нужно ударить, чтобы уничтожить Ледяного Льва изнутри. И Люсьен сам дал им это оружие, уйдя ночью и подставившись под удар.

Оникс, лежавший у моих ног, мгновенно среагировал на мою безмолвную истерику. Наш огромный чёрный волк резко вскочил, вздыбив шерсть на загривке, и глухо, грозно зарычал, чувствуя мою слабость и дикую боль. Бандит испуганно спрыгнул с подоконника и забился под диван, тихо попискивая.

В этот момент двери гостиной распахнулись. На пороге стоял Матье, который спустился на рык волка. Его тёмные глаза мгновенно сфокусировались на моём бледном лице и дрожащем телефоне в руках.

— Мама? Что случилось? — его голос прозвучал по-деверовски жёстко и встревоженно.

Я быстро заблокировала экран, пряча фотографии, но слёзы уже душили меня, не позволяя сделать даже вдох. Наша лавандовая крепость, которая столько лет казалась нерушимой, в один миг превратилась в пепелище.

Эти фотографии стали последней каплей, разрушившей плотину моего терпения. Боль от предательства и удушающий контроль Люсьена смешались в единый, яростный порыв. Семнадцать лет я отдавала всю себя этой лавандовой крепости, но сейчас её стены начали давить на меня, как тюремные тиски.

— Мама? Что случилось? — голос семнадцатилетнего Матье, вошедшего в гостиную, прозвучал встревоженно. Его тёмные глаза мгновенно сфокусировались на моём бледном лице и телефоне.

Я не дала ему посмотреть на экран. Быстро спрятав телефон в карман, я вытерла слёзы и включила тот самый холодный режим выживания, который дремал во мне годами.
— Матье, собирай вещи близнецов. Быстро. Амели, Эва — наверх, берите только самое необходимое. Мы уезжаем.

— Куда, мама? Вокруг дома люди отца, они не выпустят машины, — жёстко и расчётливо произнёс старший сын, в котором в эту минуту слишком сильно читалась порода Деверо.

— Выпустят. Они не посмеют поднять руку на меня и на вас, — отрезала я. Мой голос звенел от такой арктической стужи, что даже Оникс затих. Наш огромный чёрный волк глухо зарычал, но послушно встал рядом, готовый следовать за мной куда угодно. Бандит шустро вылез из-под дивана и бросился к Эве, запрыгивая в её дорожный рюкзак.

Через двадцать минут подросший прайд стоял в холле. Матье нёс спящего четырёхлетнего Кристиана, я держала на руках сонную Селесту, прижимавшую плюшевого волчонка. Тринадцатилетняя Амели и десятилетняя Эва шли следом, испуганные, но собранные.

Наружная охрана у машин действительно попыталась преградить нам путь. Начальник смены шагнул вперёд, бледнея под моим ледяным взглядом:
— Мадам Давина, мсье Деверо приказал...
— С дороги, — тихо, но с такой уничтожающей силой произнесла я, что мужчина отступил. Против воли хозяйки дома они пойти не решились.

Матье сел за руль внедорожника, я устроилась на пассажирском сиденье с близнецами, а девочки и Оникс заняли задний ряд. Мы покинули особняк, оставляя позади тотальный контроль Ледяного Льва.

Дорога к дому моих родителей заняла несколько часов. Всё это время в машине стояла звенящая тишина. Матье уверенно вёл автомобиль, периодически бросая на меня тяжёлые, проницательные взгляды, но вопросов не задавал.

Когда мы наконец подъехали к тихому, уютному дому моих родителей, окружённому старым садом, у меня внутри впервые за сутки немного отпустило. Здесь не было синдиката, не было леденящего страха и марсельских разборок. Моя мама, увидев нас на пороге посреди ночи с заплаканными глазами и кучей чемоданов, всё поняла без слов. Она тут же забрала близнецов и увела девочек в дом, окутывая их привычным домашним теплом.

Я осталась на крыльце. Матье заглушил мотор и вышел из машины. Оникс царственно улегся у моих ног, положив массивную голову на лапы и чутко ведя ушами — он взял под охрану этот новый периметр.

В этот момент мой телефон в кармане буквально взорвался от входящего звонка. На экране горело имя: *Люсьен*. Ледяной Лев обнаружил, что его крепость пуста, и его прайд сбежал. Я сбросила вызов и полностью выключила телефон. Шторм, который он устроил, теперь придётся расхлёбывать ему самому.

(От лица Матье)**

Я стоял на крыльце дома бабушки и дедушки, прислонившись спиной к деревянной опоре навеса. В ночном воздухе Прованса здесь пахло не лавандой и дорогим парфюмом отца, а старой хвоей, мятой и остывающей землёй. Мама ушла в дом — её силы окончательно иссякли, стоило ей переступить порог родного гнезда. Я видел, как она выключила телефон. Это был смелый, отчаянный поступок. Но я слишком хорошо знал Люсьена Деверо, чтобы понимать: выключенный телефон не остановит Ледяного Льва, когда у него забрали самое ценное.

У моих ног, тяжело вздыхая, лежал Оникс. Наш огромный чёрный волк уложил массивную морду на лапы, но его янтарные глаза оставались открытыми, а уши чутко ловили каждый шорох за пределами невысокого деревянного забора. Из кармана моей куртки высунулся Бандит. Енот бдительно пошевелил носом, учуяв запах сушёных яблок, которые бабушка всегда держала на веранде, и шустро перебрался на перила.

Внутри дома было тихо. Тринадцатилетняя Амели помогала укладывать четырёхлетних близнецов, которые, измученные внезапной ночной дорогой, уснули прямо в одежде. Десятилетняя Эва сидела на кухне с дедушкой, крепко сжимая свой серебряный штурвал и слушая его неторопливые истории, чтобы хоть как-то заглушить страх. Привычная железная дисциплина Деверо здесь не действовала, но все мы оставались натянутыми струнами.

Я посмотрел на экран собственного телефона. Сообщений от отца не было. Он не стал бы тратить время на текстовые угрозы сыну. Он действовал.

Не прошло и получаса, как Оникс резко поднял голову и издал глухой, предупреждающий рык. Бандит в один прыжок слетел с перил и спрятался за мою ногу. На узкую сельскую дорогу, ведущую к дому, бесшумно свернули три тяжёлых чёрных внедорожника. Они двигались без фар, словно тени, но я узнал этот леденящий, безупречный стиль оцепления с первого взгляда.

Машины замерли у ворот, полностью перекрывая периметр. Дверь ведущего автомобиля открылась, и на свет скупого уличного фонаря ступил отец. Его мощная фигура в тёмном пальто казалась монументальной на фоне мирного деревенского пейзажа. Широкие плечи были напряжены, а лицо, освещённое тусклым светом, выглядело так, словно высечено из гранита. Его тотальный контроль сейчас был превращён в смертоносное оружие, но в тёмных, расчётливых глазах горел опасный, дикий огонь. Он был в ярости. От того, что его приказ нарушили, и от того, что его прайд оказался без его личной защиты.

Отец неторопливо подошёл к калитке, даже не взглянув на охрану, которая мгновенно рассредоточилась по углам забора. Его тяжёлый, уверенный взгляд сфокусировался на мне.

— Матье, — раздался его бархатный, низкий хриплый тон, от которого по спине пробежали иголки. Он не повышал голоса, но этот звук заставил бы отступить кого угодно. — Где твоя мать?

Я сделал шаг вперёд, заслоняя собой входную дверь. Я безумно уважал отца и его силу, но сейчас я защищал маму.
— Она спит, отец. И она не хочет тебя видеть. Особенно после того, что ты устроил в Марселе.

Люсьен замер, удерживая тяжёлую, проницательную паузу. Его огромные ладони сжались в карманах пальто. Шторм, который начался в нашей лавандовой крепости, переместился сюда, и Ледяной Лев не собирался отступать, пока не вернёт то, что принадлежало ему по праву.

(От лица Люсьена)**

Слова сына ударили наотмашь, но моё лицо не изменило своего гранитного выражения. Леденящий, тотальный контроль — единственное, что удерживало меня в эту секунду от того, чтобы не снести к чертям эти деревянные двери и не забрать свою женщину.

— Что я устроил в Марселе, Матье? — тихо, бархатным низким хриплым тоном спросил я, делая шаг вперёд. Мои огромные ладони медленно покинули карманы пальто. — Я зачищал город от ублюдков, которые посмели угрожать тебе и твоим сёстрам. Это моя обязанность как главы прайда.

— Я говорю не о безопасности, отец, — Матье не отступил ни на сантиметр. Юноша стоял на крыльце, упрямо вскинув подбородок, и в его глазах горела та же порода Деверо. — Маме прислали фотографии. Из клуба. Где ты с какой-то девицей. Она разбита.

В ту же секунду картина в моей голове сложилась с пугающей, математической точностью. Фотографии. Закрытый клуб. Вчерашняя встреча с информатором, когда девка одного из марсельских авторитетов намеренно попыталась разыграть сцену близости, прежде чем мои люди вышвырнули её из VIP-ложи. Это была спланированная атака. Они знали, что лавандовая крепость держится на Давине, и решили выбить фундамент.

Моя челюсть сжалась с такой силой, что в ушах зашумела кровь, а в тёмных глазах вспыхнул опасный, первобытный огонь. Враги синдиката перешли черту. Они посмели заставить мою жену плакать.

Оникс, почувствовав эту сокрушительную волну моей ярости, глухо заскулил, а затем издал тихий горловой звук. Наш огромный чёрный волк медленно спустился с крыльца и подошёл ко мне, ткнувшись массивным лбом в мою ногу. Он знал своего вожака. Бандит испуганно пискнул и спрятался в куртку Матье, не желая попадать под горячую руку Ледяного Льва.

Дверь дома позади сына тихо скрипнула. На пороге появилась моя тёща. Она посмотрела на меня — сурово, но с той мудростью, которой обладают только матери.

— Люсьен, — негромко произнесла она. — Давина не примет тебя сейчас. Она заперлась в комнате и не переставая плачет. Если ты ворвёшься силой — ты потеряешь её навсеть. Твой контроль здесь бессилен. Дай ей ночь.

Я замер, удерживая тяжёлую, удушающую паузу. Каждая клетка моего тела требовала немедленно подняться наверх, прижать мою лаванду к своей широкой груди и душить её поцелуями, пока она не поймёт, что это грязная ложь. Но я слишком сильно любил её, чтобы причинять ещё большую боль своим давлением. Семнадцать лет брака научили меня, что перед её слезами моя сила превращается в прах.

— Матье, — отрывисто и жёстко бросил я, переводя взгляд на старшего сына. — Периметр этого дома взят под мой личный контроль. Ни одна мышь не проскочит через забор. Ты остаёшься за старшего внутри. Охраняй мать и младших.

Юноша коротко, понимающе кивнул, признавая мой авторитет.

Я развернулся и медленно пошёл к своему внедорожнику. Ночь обещала быть кровавой для тех в Марселе, кто посмел сфабриковать эти снимки, но самая тяжёлая битва за мою женщину ждала меня здесь, на рассвете.