День рождение
Прошло две недели. Две долгие, тягучие недели, за которые стерильные больничные стены успели стать для меня персональной тюрьмой. Но сегодня этот кошмар наконец закончился. Белый мерседес папы мягко затормозил у главного входа Монклер-холла, и когда Реми аккуратно подхватил меня под руки, помогая выйти из машины, я впервые за всё это время глубоко вдохнула тёплый июльский воздух, не пахнущий физраствором.
Шейный корсет мне наконец-то сняли, заменив его на плотную мягкую повязку, но каждый шаг всё ещё отдавался глухой болью в рёбрах. Мои руки, скрытые под длинными рукавами свободной шёлковой пижамы, до сих пор были покрыты тонкими защитными пластырями, прячущими бледные шрамы.
В гостиной Монклер-холла царила непривычная, почти благоговейная тишина. Мама суетилась у стола, расставляя фарфоровые чашки, а Лора и Сибиль с визгом бросились ко мне, но тут же осеклись, вспомнив предупреждения Изабели, и лишь осторожно, со слезами на глазах, обняли меня за плечи.
— Ди! Наконец-то ты дома! — Лора шмыгнула носом, прижимаясь щекой к моему плечу. На её пальце я заметила тонкое серебряное кольцо — подарок Леона, который теперь практически не покидал наш дом, став неофициальной частью семьи.
— Мы приготовили твой любимый черничный пирог, — тихо улыбнулась Сибиль, но её глаза оставались грустными. Она старалась не смотреть на меня слишком долго, и я знала почему.
Тристан уехал. На следующий же день после той страшной драки в коридоре больницы он собрал вещи и покинул Париж. Папа сказал, что Белькур временно ведёт дела синдиката на юге Франции, но я знала истинную причину его бегства. Люсьен не простил его. И я не простила саму себя.
— Давина, — Леон мягко улыбнулся, выходя из кухни и держа на руках... Бандита.
Мой енот, завидев меня, завертелся юлой, издавая преданное урчание, и едва Леон опустил его на пол, толстыми лапками засеменил ко мне. Я опустилась на колени, шипя от боли в боку, и уткнулась носом в его пушистую, пахнущую домом шерсть. Бандит уткнулся носом в мою шею, крохотными лапками перебирая мои волосы. В этот момент ледяной панцирь, сковывавший меня все эти дни, наконец дал трещину. Я дома. В безопасности.
Но эта безопасность казалась неполной. Искусственной.
Люсьена не было. После того дня в реанимации, когда он зашёл в палату и просто молча сидел рядом часами, держа меня за руку и не задавая ни единого вопроса про Тристана, между нами образовалась невидимая стена. Он уничтожил Амели. Реми за завтраком обмолвился, что бывшую жену Деверо отправили в закрытый монастырь в Швейцарии под конвоем, а Марсель Седой и исполнители бесследно исчезли в портовых ангарах Парижа. Люсьен очистил мой мир от грязи. Но сам исчез.
— Ди, тебе нужно отдохнуть, — папа подошел сзади, тяжело положив ладонь мне на плечо. Его суровое лицо разгладилось. — Реми проводит тебя в комнату.
Я кивнула, с трудом поднимаясь на ноги. Братья бережно вели меня по широкой мраморной лестнице. Моя комната встретила меня привычным уютом, зашторенными окнами и запахом лаванды. Реми помог мне лечь на кровать, бережно укрывая пледом.
— Отдыхай, мелкая, — Реми поцеловал меня в лоб, задержав руку на моих волосах. — Всё позади. Мы рядом.
Когда они с Леоном вышли, закрыв дверь, комната погрузилась в полумрак. Бандит свернулся калачиком у моих ног, мерно посапывая. Я повернула голову к окну, глядя на то, как солнце медленно садится за верхушки вековых деревьев Монклер-холла.
Я была дома, окруженная любовью семьи. Но внутри меня, в самом сердце, выжженная пустыня продолжала разрастаться. Я знала, что Люсьен Деверо не придёт сюда. Я знала, что та тайна, которую я открыла ему в больничной палате, изменила всё навсегда. Мы выжили, но цена нашего дыхания оказалась слишком высока.
Спустя ещё неделю домашнее заточение стало невыносимым. Стены Монклер-холла, хоть и дарили безопасность, казались слишком тяжёлыми. Мне нужно было сменить обстановку, глотнуть воздуха, который не был пропитан бесконечной тревожной опекой родных.
Взяв старый деревянный планшет, плотную бумагу и набор мягких простых карандашей, я тихо ускользнула из дома. Реми, конечно, не отпустил бы меня одну, поэтому Леон, тихо договорившись с Лорой, вызвался незаметно караулить меня неподалёку.
Маленький, тихий парк на окраине нашего квартала встретил меня прохладной июльской зеленью. Я нашла уединённую скамейку под раскидистым вековым клёном, где солнце не слепило глаза, а мягко пробивалось сквозь листву, оставляя на коленях кружевные тени. Бандит остался дома под присмотром мамы, так что сейчас я была наедине со своими мыслями.
Я положила планшет на колени. Пальцы, всё ещё немного слабые после травмы, несмело сжали грифель. Долгие месяцы я не прикасалась к рисованию. Раньше линии ложились на бумагу сами, подчиняясь воображению, но сейчас... сейчас внутри меня всё изменилось.
Я сделала первый штрих. Затем второй.
Рука двигалась хаотично, словно пытаясь выплеснуть на бумагу ту черноту, которая скопилась на душе. Вместо привычных ярких набросков или лёгких пейзажей из-под карандаша начали выходить резкие, рваные контуры. Острые углы, глубокие тени. Я рисовала старый, заброшенный ангар, брызги дождя на стекле и силуэт высокой, властной фигуры, чьё лицо оставалось размытым пятном.
Слёзы снова подступили к глазам, мешая видеть лист. Я стёрла одну из линий пальцем, пачкая кожу графитом. Шрамы на запястьях, едва заметные под шёлковым рукавом кофты, слегка заныли к непогоде — небо над парком начинало медленно затягиваться серыми тучами.
— У тебя всегда лучше получались портреты, Ди, — раздался из-за спины тихий, знакомый голос, от которого моё сердце совершило кульбит и сжалось в ледяной комок.
Я резко обернулась, едва не выронив планшет.
У ствола клёна, пряча руки в карманах тёмного пальто, стоял Люсьен. Он выглядел уставшим, под глазами залегли глубокие тени, а на бледной щеке виднелась свежая царапина. В его взгляде больше не было той безумной, мертвенной ярости из Сен-Дени. Там была только бесконечная, тихая тоска. Тоска человека, который пришёл к чужому костру, зная, что ему там больше нет места.
Карандаш с негромким стуком выскользнул из моих пальцев и покатился по траве. Я сидела, замерев и почти не дыша, глядя на Люсьена так, словно предо мной стоял призрак. Ветер в парке со свистом взметнул опавшие листья, бросая их к его тяжёлым ботинкам.
Он медленно сделал шаг вперёд, выходя из тени клёна, но остановился в двух метрах от скамейки. Не подходил ближе. Словно уважал ту невидимую черту, которую я сама провела между нами в больнице.
— Привет, Ди, — тихо сказал он. Его голос, этот глубокий, чуть хриплый голос, который вытащил меня из комы, сейчас заставил мои рёбра болезненно сжаться.
— Привет, — выдохнула я, судорожно прижимая планшет к груди, будто пытаясь спрятать от него свой мрачный, растрёпанный рисунок. И в то же время пряча свои руки. — Как ты... как ты узнал, что я здесь?
Люсьен едва заметно повёл плечом и бросил короткий взгляд куда-то в глубь аллеи. Я проследила за его глазами и увидела Леона. Монклер-младший стоял у фонтана, скрестив руки на груди. Он заметил Деверо, но не двинулся с места, не выхватил оружие. Он просто развернулся и медленно пошёл в противоположную сторону, давая нам этот разговор. Леон, который всегда действовал по правилам Реми, сейчас пошёл против них. Ради меня.
— Леон сказал мне, что тебе нужно подышать воздухом, — Люсьен снова перевел взгляд на меня. Его глаза изучали моё лицо, задерживаясь на бледной коже, на мягкой повязке на шее. — Ты выглядишь лучше. Папа говорит, ты начала спать по ночам.
— Бандит спит со мной, — я попыталась выдавить слабую улыбку, но губы не слушались. — Он... он очень толстый. И тёплый. Греет мне ноги.
Наступила тишина. Тяжёлая, звенящая тишина, в которой каждый из нас отчаянно хотел сказать то, что рвало душу напополам, но не находил правильных слов. Люсьен опустил глаза на траву, где лежал мой карандаш, наклонился и аккуратно поднял его. Его длинные, сильные пальцы испачкались в графите.
Он протянул его мне, и я, помедлив, протянула руку в ответ. Наши пальцы соприкоснулись всего на долю секунды — лёгкий, почти невесомый контакт, от которого по моей коже пробежал электрический разряд. Я быстро забрала карандаш, пряча руку обратно под рукав.
— Тристан уехал, — тихо сказала я, глядя на свои колени. Мне нужно было это произнести. Нужно было вскрыть этот нарыв. — Папа отправил его на юг.
— Я знаю, — глухо ответил Люсьен. Его лицо на мгновение окаменело, желваки на скулах натянулись. — Это к лучшему. Для всех нас.
— Люсьен... — я подняла на него глаза, полные слёз, которые я так долго сдерживала дома перед мамой и сёстрами. — Мне жаль. Боже, мне так жаль. То, что произошло между мной и им... это была не любовь. Это было просто... чернота. Отчаяние. Я думала, что ты с Амели, я думала, что всё кончено.
— Ди, замолчи. Пожалуйста, — Люсьен резко сделал шаг вперёд и опустился на одно колено прямо перед моей скамейкой, как тогда в реанимации. Он не прикоснулся ко мне, но его лицо было так близко, что я чувствовала тепло его дыхания. — Не смей просить прощения. Ты ни в чём не виновата. Это я оставил тебя одну. Это я притащил в твою жизнь Амели и всё это дерьмо синдиката. Ты имела право делать всё, что угодно, чтобы просто выжить.
— Но всё изменилось, да? — мой голос сорвался на хриплый плач. Я смотрела в его тёмные, измученные глаза. — Мы больше не сможем быть как прежде. Между нами слишком много крови. И эта... эта грязь во мне.
Люсьен медленно поднял руку. Его ладонь зависла в паре сантиметров от моей щеки, он словно спрашивал разрешения. Я сама подалась вперёд, прижимаясь лицом к его тёплой, шершавой ладони, закрывая глаза. Одинокая слеза скатилась по моей коже, оставаясь на его пальцах.
— Никакой грязи в тебе нет, Ди, — прошептал он, и его голос дрогнул от сдерживаемой боли. — Ты — самое чистое, что осталось в моей жизни. Но ты права. Пока я не выжгу остатки войны между нашими семьями, пока я не обеспечу тебе абсолютную безопасность... я не имею права быть рядом.
Он медленно убрал руку, поднимаясь в полный рост. Дождь, который собирался всё утро, наконец-то начал срываться мелкими, прохладными каплями.
— Возвращайся домой, Ди. Леон ждёт тебя. А я... я буду рядом. Даже если ты меня не увидишь.
Он развернулся и быстрым шагом пошёл по аллее парка, растворяясь в серой пелене начавшегося ливня. Я осталась сидеть на скамейке, сжимая в руке графитовый карандаш, а на моём планшете капли дождя медленно размывали контуры нарисованного им силуэта.
Прошёл месяц. Июль незаметно сменился душным, августовским преддверием осени, а мои физические раны почти полностью затянулись, оставив после себя лишь тонкие, едва заметные полоски на запястьях и глухую боль в рёбрах при резких движениях. Но шрамы на душе затягиваться не спешили.
Сегодня мне исполнилось девятнадцать.
Монклер-холл с самого утра стоял на ушах. Мама и Лора заполонили весь первый этаж охапками моих любимых белых пионов и шарами, а с кухни доносился умопомрачительный запах праздничного ужина, который папа лично контролировал вместе с шеф-поваром. Реми и Леон с самого утра завалили меня подарками: от огромного нового профессионального мольберта до забавных игрушек для Бандита, который, кажется, радовался празднику больше всех, воруя упаковочные ленты.
Ближе к вечеру, когда суета немного утихла, а гостиная заполнилась смехом Сибиль, Лоры и братьев, я поднялась к себе в комнату, чтобы побыть в тишине. На мне было лёгкое шёлковое платье лавандового цвета с длинными рукавами — я всё ещё стеснялась открывать руки.
Я села на широкий подоконник, подтянув колени к груди. Рядом тут же устроился Бандит, преданно уткнувшись носом в мой бок. Взяв в руки телефон, я бездумно листала сотни поздравлений от знакомых, пока взгляд не остановился на камере. Мне захотелось оставить этот день в памяти. Не тот кошмар из Сен-Дени, не больничные палаты, а себя — живую, здесь и сейчас.
Я сделала снимок. В кадр попал мягкий вечерний свет, падающий из окна, охапка пионов на тумбочке и я сама — с чуть растрёпанными волосами, без макияжа, обнимающая пушистого енота. На моих губах была едва заметная, тихая улыбка. Улыбка человека, который заново учится дышать.
Открыв Инстаграм, я загрузила это фото. Я почти ничего не публиковала с начала лета, и этот пост должен был стать знаком для всех: я в порядке. Я выжила.
Подпись получилась короткой:
> «22. Новый круг. Спасибо, что вы со мной. 🤍»
Нажав кнопку «Поделиться», я отложила телефон на подоконник. Память упрямо подсовывала один и тот же вопрос: *увидит ли он?* Мы не общались с того дня в парке. Люсьен сдержал слово — он не появлялся в Монклер-холле, полностью погрузившись в зачистку остатков синдиката и ведение бизнеса Деверо. Реми иногда мрачно бросал за завтраком, что Люсьен «рубит хвосты» с такой жестокостью, что улицы Парижа затихли от страха. Он строил для меня безопасный мир. На расстоянии.
Экран телефона вспыхнул. Лайки и комментарии от друзей посыпались сотнями в первые же секунды. Лора и Сибиль сразу же оставили кучу сердечек. Я лениво обновляла ленту уведомлений, как вдруг моё сердце пропустило удар, а дыхание перехватило.
Среди сотен имён высветилась строчка, от которой по коже пробежал мороз.
*Lucien_Devereaux поставил(а) отметку "Нравится" вашему фото.*
Я смотрела на эти буквы, не в силах отвести взгляд. Монитор моего телефона светился в полумраке комнаты, и этот простой, безмолвный лайк от него значил больше, чем любые громкие поздравления. Он увидел. Он знал. Он был где-то там, в ночном Париже, держал руку на пульсе моей жизни, оставаясь моей невидимой, но самой надёжной защитой.
Я прижала телефон к груди, прикрывая глаза. Впервые за долгое время ледяная пустыня внутри меня чуть отступила, согретая этим безмолвным: *«Я рядом, Ди»*.
Стук в дверь моей комнаты раздался спустя полчаса, когда вечерние сумерки окончательно сгустились, а в саду Монклер-холла зажглись тёплые фонари. Бандит испуганно повёл ушами и спрыгнул с подоконника, а я, оторвав взгляд от экрана телефона, тихо произнесла:
— Да, войдите.
Дверь приоткрылась, и на пороге появился Реми. Его лицо было странно серьёзным, без привычной праздничной улыбки. В руках он держал продолговатую коробку, обёрнутую в плотную чёрную матовую бумагу без каких-либо бантов или открыток.
— Ди, тут... курьер только что оставил у ворот, — Реми прошёл в комнату и аккуратно положил коробку на кровать рядом со мной. — Сказал, что это лично для тебя. На коробке нет имени отправителя, но охрана проверила — внутри всё чисто. И... я думаю, ты сама знаешь, от кого это.
Реми бросил короткий взгляд на коробку, затем на меня, мягко сжал моё плечо и, ничего больше не говоря, вышел, оставив меня наедине с подарком.
Моё сердце снова застучало в полную силу. Я медленно пересела с подоконника на кровать и приблизилась к чёрной упаковке. Пальцы слегка дрожали, когда я надрывала плотную бумагу. Под ней оказалась тяжёлая шкатулка из тёмного, лакированного дерева с серебряной защёлкой.
Я откинула крышку. Внутри, на подушечке из чёрного бархата, лежали две вещи.
Первой был изящный, тонкий браслет из белого золота, усыпанный крошечными, сверкающими в полумраке бриллиантами. Он был выполнен в виде переплетённых ветвей, которые мягко и надёжно охватывали запястье. Дизайн был продуман до мелочей: браслет был достаточно широким, чтобы полностью и красиво перекрывать те самые бледные шрамы, которые я так тщательно прятала от всего мира под длинными рукавами. Люсьен не просто дарил украшение — он дарил мне защиту, возвращая уверенность в себе.
Но моё внимание привлекла вторая вещь, лежавшая рядом. Маленький, потрёпанный серебряный кулон на цепочке в виде крошечного, детально прорисованного волка.
У меня перехватило дыхание, а к глазам мгновенно подступили слёзы. Я узнала его. Этот кулон Люсьен носил, не снимая, с самого детства — семейная реликвия Деверо, его личный талисман, который он всегда прятал под рубашкой. Мужчины их семьи никогда не отдавали эти вещи просто так. Отдать свой талисман означало вверить свою жизнь, свою душу и свою судьбу в руки другого человека.
На самом дне шкатулки лежала маленькая записка, написанная его идеальным, резким почерком:
> *«Пусть он хранит твой покой, пока меня нет рядом. С днём рождения, моя Ди. Л. Деверо»*
Я прижала кулон к губам, глотая беззвучные слёзы. В этот момент я поняла, что никакие расстояния, никакие тайны, никакая грязь Сен-Дени и никакое прошлое с Тристаном не способны разорвать ту невидимую нить, которой Люсьен привязал меня к себе. Браслет лёг на моё запястье, идеально скрывая шрамы, а серебряный волк теперь грелся на моей груди, прямо над сердцем, которое снова билось ради него.