Истерика опять двадцать пять

Четыре года пролетели как один день, превратив нашу тихую лавандовую крепость в место постоянных испытаний на прочность. Время изменило детей, но если старшие росли нашей гордостью, то младшая... Младшая стала настоящим стихийным бедствием.

Эве исполнилось четыре. И это маленькое кудрявое создание с пронзительными тёмными глазами отца умудрялось держать в страхе весь дом. Балованная, капризная, привыкшая, что по первому писку Ледяной Лев бросает к её ногам весь мир, Эва превратилась в харизматичную маленькую истеричку. Если что-то шло не по её плану, лавандовые стены сотрясались от такого ультразвука, которому позавидовал бы любой оперный певец.

В это субботнее утро в гостиной было шумно. Тринадцатилетний Матье — уже настоящий, статный подросток с первыми признаками мужских плеч и серьёзным взглядом — сидел на диване с планшетом, изучая тактику футбольных матчей. Рядом девятилетняя Амели увлечённо собирала сложный конструктор, аккуратно раскладывая детали. Девочка выросла удивительно спокойной и рассудительной, полной противоположностью своей младшей сестры.

Посреди комнаты стояла Эва. В пышном розовом платье принцессы, с растрепавшимися тёмными кудряшками и скрещенными на груди ручками.

— Я сказала, я не буду есть этот йогурт! — топнула она пухлой ножкой, и её личико мгновенно налилось пунцовым цветом. — Я хочу шоколадный торт! Сейчас же!

— Эва, торт будет только после обеда, — спокойно, не поднимая глаз от планшета, отозвался Матье. За свои тринадцать лет он научился сохранять олимпийское спокойствие Деверо перед лицом сестринских бурь. — Перестань кричать, ты мешаешь.

— Не мешаю! Мама, он меня обижает! — тут же взвизгнула Эва, поворачиваясь ко мне.

Я тяжело вздохнула, убирая шёлковую прядь прямых волос за ухо. В свои тридцать с небольшим я чувствовала, что четыре года с Эвой добавили мне мудрости больше, чем весь прошлый опыт.

В этот момент Бандит, который за эти годы заметно раздобрел и обленился, неосторожно пересёк комнату в сторону кухни. Эва, ища, на ком сорвать злость, резко топнула ногой прямо перед его носом. Енот испуганно пискнул, подпрыгнул на всех четырёх лапах и пулей забился под диван к Матье. Наш верный Оникс, лежавший у камина, лишь тяжело, по-человечески вздохнул и прикрыл массивную морду лапой. Волк уже давно понял: с этой маленькой фурией лучше не связываться.

— Эва, немедленно извинись перед Бандитом и сядь за стол, — строго произнесла я, делая шаг к ней.

— Не хочу-у-у! — выдала Эва свой коронный ультразвук, падая прямо на ковёр и начиная яростно сучить ножками. — Вы все плохие! Я папе расскажу! Папа приедет и всё мне разрешит!

Амели вздохнула, аккуратно ставя детальку замка:
— Мам, может, её просто в комнате закрыть? Лекции Монклера на неё всё равно не действуют. Она капризная, как принцесса на горошине.

И тут в прихожей послышался знакомый шуршащий звук открывающейся двери. Люсьен.

Эва мгновенно прекратила свои театральные рыдания. Ладошками она быстро вытерла сухие щёки, вскочила на ноги и с победным криком «Папочка!» помчалась в холл.

Через секунду в дверях гостиной появился муж. Наш Лев. Время только добавило ему суровой стати, во вьющихся тёмных волосах на висках проступила благородная проседь, а взгляд оставался леденяще-проницательным для всего мира. Но сейчас на его руках уже висела Эва, обхватив его шею ручками. Люсьен держал её как величайшую драгоценность, и в его тёмных глазах горела та самая слепая, безусловная отцовская любовь, которая и сделала эту маленькую девочку такой балованной.

— Кто обидел мою принцессу? — бархатным, низким хриплым  голосом спросил Люсьен, строго обводя взглядом комнату, хотя на губах блуждала мягкая улыбка.

Я скрестила руки на груди, качая головой.
— Твоя принцесса только что терроризировала весь дом, Лев. И если ты сейчас же не перестанешь потакать её капризам, у нас в крепости случится революция.

Матье и Амели синхронно закивали, подтверждая мои слова. Люсьен посмотрел на меня, затем на хитрую, торжествующую мордашку младшей дочери, которая уже показывала брату язык из-за отцовского плеча. Наш грозный министр вздохнул, понимая, что против женской коалиции лавандовой крепости его ледяной авторитет бессилен.

Поняв, что обстановка в лавандовой крепости накалилась до предела, а капризы Эвы начали переходить все границы, Люсьен принял волевое решение.

— Нам всем нужно сменить обстановку, — безапелляционно заявил он в тот же вечер, закрывая рабочий ноутбук. — Мы летим на Мальдивы. Только наш прайд, океан и никакого министерства.

Уже на следующий день наш белоснежный частный джет плавно набрал высоту, взяв курс на тёплые острова. В роскошном просторном салоне, отделанном светлой кожей и дорогим деревом, всё располагало к отдыху. Тринадцатилетний Матье, надев наушники, спокойно читал спортивную автобиографию в удобном кресле. Мы с Люсьеном сидели напротив. Мой Лев наконец-то сменил строгий костюм на свободную льняную рубашку, его вьющиеся тёмные волосы были небрежно зачёсаны назад, а огромная горячая ладонь уверенно покоилась на моем бедре. Я расслабленно откинулась на спинку, убирая шёлковую прядь прямых волос за ухо.

Но идиллия длилась недолго. Причиной очередного шторма, разумеется, стала наша четырёхлетняя принцесса.

Эва, одетая в яркое дизайнерское платьице, крутилась возле девятилетней Амели, которая на маленьком раскладном столике увлечённо раскрашивала специальными маркерами коллекционную фарфоровую статуэтку балерины — подарок дедушки Габриэля Монклера.

— Я тоже хочу красить! Дай мне розовый! — капризно потребовала Эва, без спроса протягивая пухлую ручку к коробке.

— Эва, нет. Это профессиональные маркеры, ты их испортишь. И вообще, это моя вещь, — спокойно, но твёрдо ответила Амели, прикрывая статуэтку ладонью. За эти годы она научилась выставлять личные границы против нападок младшей сестры.

— Дай! Я сказала, дай мне! — мгновенно взвизгнула Эва, и её личико полыхнуло пунцовым цветом. Глаза налились упрямыми слезами, а губки обиженно задрожали. — Папа-а-а! Она не делится!

— Амели, поделись с сестрой, — не оборачиваясь, бархатным, слегка уставшим голосом произнёс Люсьен со своего кресла. Его слепая любовь к младшей снова взяла верх над педагогикой.

— Пап, но это подарок дедушки! Она её сломает! — возмутилась Амели, оборачиваясь к отцу.

Воспользовавшись тем, что старшая сестра отвлеклась, Эва с победным писком резко дернула на себя коробку с маркерами. Но её маленькие пальчики соскользнули, ручка проехалась по столу, и она с силой задела ту самую фарфоровую балерину.

Раздался звонкий, сухой стук. Статуэтка взлетела в воздух, упала на паркетный пол салона и разлетелась на несколько крупных осколков.

В джете на мгновение повисла гробовая тишина. Даже Матье снял один наушник, оценивая масштаб катастрофы. У Амели на глаза мгновенно навернулись слёзы обиды. Эва, испугавшись содеянного, на секунду замерла, а затем выдала свой фирменный, оглушительный ультразвуковой крик, падая прямо на ковровую дорожку самолёта.

— А-а-а! Я нечаянно-о-о! Она сама упала! Амели плохая, она меня толкнула! — забилась в фальшивой истерике младшая, суча ножками.

Люсьен мгновенно поднялся с кресла, намереваясь, как обычно, подхватить свою любимицу на руки и успокоить, но я резко перехватила его за запястье. Мой взгляд был ледяным.

— Хватит, Люсьен. Сядь, — стальным тоном отрезала я, поднимаясь со своего места.

Муж замер, его желваки заходили ходуном, а во вьющихся тёмных волосах промелькнула тень замешательства, но под моим взглядом он всё же медленно опустился обратно в кресло.

Я подошла к плачущей Амели, мягко обняла её за плечи и шепнула: «Мы склеим её, родная, или дедушка привезёт новую, не плачь». Затем я повернулась к Эве, которая, заметив, что отец не спешит её спасать, приоткрыла один хитрый глаз.

— Эва, немедленно замолчи и встань с пола, — спокойно, но с такой силой в голосе произнесла я, что малышка мгновенно подавилась своим криком. — Ты разбила вещь сестры. Ты солгала, что она тебя толкнула. До конца полёта ты сидишь на своём кресле пристёгнутая, без мультиков и без сладостей. И если я услышу ещё хоть один звук — по прилёте ты останешься в номере с няней.

Малышка испуганно шмыгнула носом и перевела умоляющий, полный слёз взгляд на отца:
— Папочка... ну папочка, скажи ей...

Люсьен тяжело вздохнул, убирая руку в карман брюк. Он посмотрел на разбитый фарфор, на расстроенную Амели и наконец признал моё главенство в этом вопросе. Ледяной Лев сурово посмотрел на младшую дочь:
— Слушай маму, Эва. Ты виновата. Марш в кресло.

Поняв, что её главное оружие дало осечку и отец впервые принял сторону закона, Эва обиженно надула губы, поднялась с пола и послушно поплелась к своему сиденью, тихо ворча себе под нос.

Я вернулась на своё место. Люсьен тут же притянул меня к себе, обнимая за талию и утыкаясь носом в мои шёлковые прямые волосы.
— Ты бываешь строже, чем весь судейский корпус Франции, Ди, — негромко, с бархатным хриплым смешком прошептал он мне в шею.

— Кто-то же должен держать твой прайд в узде, Лев, пока ты окончательно не разбаловал нашу младшую бурю, — тихо ответила я, накрывая его ладонь своей. Перелёт продолжался, но теперь на борту наконец-то воцарился заслуженный, пусть и немного обиженный, покой.

Эва, лишённая мультиков и сладостей, весь оставшийся полёт просидела тише воды, ниже травы. Она обиженно сопела в своём кресле, крепко обнимая плюшевого зайца и то и дело бросая из-под пушистых ресниц умоляющие взгляды на отца. Но Люсьен, получив от меня безмолвное, но твёрдое предупреждение, лишь демонстративно изучал министерские отчёты, хотя я видела, как дёргался уголок его губ каждый раз, когда младшая дочь демонстративно и громко вздыхала.

Амели успокоилась, бережно завернув осколки фарфоровой балерины в салфетку, и теперь увлечённо что-то обсуждала с Матье. Наш тринадцатилетний чемпион слушал сестру с лёгкой, снисходительной улыбкой взрослого брата. За последние годы он не только вытянулся, став почти одного роста со мной, но и перенял от Люсьена эту поразительную, чисто мужскую сдержанность и стать.

Когда джет начал плавное снижение над лазурной гладью Индийского океана, Матье вдруг отложил свои наушники, переглянулся с Амели, словно ища у неё негласной поддержки, и решительно поднялся со своего места. Он подошёл к нашему ряду кресел.

— Мам, пап... — негромко начал сын. Его голос уже начал ломаться, приобретая приятные, глубокие мужские нотки. Он непривычно замялся, переводя взгляд с Люсьена на меня, и на его скулах проступил едва заметный румянец. — Я хотел попросить... Когда мы прилетим и устроимся в отеле, можно мы с папой или с Пьером съездим в местный сувенирный маркет? Мне нужно... нужно кое-что купить.

Я убрала шёлковую прядь прямых волос за ухо и с любопытством приподняла бровь. Матье редко просил о покупках, кроме футбольной экипировки или книг по тактике.
— Что-то конкретное, чемпион? — мягко спросила я. — Для Амели или Эвы?

— Нет, не для них, — Матье смущённо отвёл глаза, потирая шею, точь-в-точь как делал Люсьен в юности, когда волновался. — Для... для Клои. Моей одноклассницы. Она просила привезти ей настоящую ракушку с Мальдив. Ну, или какое-нибудь красивое ожерелье из жемчуга.

В салоне самолёта повисла секундная пауза. Я с трудом сдержала победную, чисто женскую улыбку. Подружка! Наш старший мальчик вырос, и в его жизни появилась первая симпатия.

Люсьен медленно отложил планшет с рабочими документами. Его тёмные, глубокие глаза внимательно смерили сына. Вьющиеся тёмные волосы мужа слегка упали на лоб, когда он откинулся на спинку кожаного кресла. Ледяной Лев на секунду включил своего фирменного «строгого отца», но я заметила, как в глубине его зрачков вспыхнул гордый, понимающий огонёк. Воспоминания о том, как он сам когда-то завоёвывал моё сердце, явно промелькнули в его голове.

— Клоа, значит? — бархатным, низким хриплым голосом переспросил Люсьен, скрестив руки на широкой груди. — Та самая, которая сидит с тобой на уроках истории и из-за которой ты в прошлом месяце стал подозрительно усердно учить даты Наполеоновских войн?

Матье покраснел ещё сильнее, но подбородок поднял упрямо и твёрдо:
— Да, пап. Она.

— Ну что ж, — Люсьен едва заметно улыбнулся, и его огромная горячая ладонь накрыла мою руку, слегка сжимая пальцы. — Мужчины Деверо умеют делать правильные подарки своим женщинам. Ракушка — это слишком просто. Мы выберем для неё действительно красивое украшение из местного белого жемчуга. Я поеду с тобой.

Матье мгновенно выдохнул, и на его лице расплылась широкая, благодарная улыбка.
— Спасибо, пап!

Эва со своего кресла тут же оживилась, завертев кудрявой головой:
— А мне?! Я тоже хочу жемчуг! Папочка, купи мне жемчуг, я больше не буду капризничать!

— Эва, тишина, — спокойно, но веско осадила я младшую, переводя взгляд на мужа и сына. Внутри меня разливалось щемящее чувство абсолютного счастья.

Джет мягко коснулся посадочной полосы под заливистый писк Бандита, который проснулся в своей переноске, предчувствуя скорую свободу. Наш отпуск на Мальдивах начинался с совершенно новой, удивительной главы для нашего старшего львёнка, и лавандовая крепость, пусть и временно переместившаяся на тропические острова, была готова поддержать его в этом первом мужском шаге.

Отель на Мальдивах встретил нас ошеломляющей роскошью и оглушительным криком чаек над лазурным океаном. Вместо привычной лавандовой прохлады воздух Прованса сменился густым, солёным теплом тропиков. Едва мы заселились в просторную виллу, стоявшую прямо на воде, Эва тут же забыла про свои недавние слезы в самолёте. Увидев собственный бассейн на террасе, четырёхлетняя капризница устроила новую истерику, требуя немедленно надеть на неё розовый круг с единорогом.

Люсьен, разумеется, тут же бросился надувать этот проклятый круг, попутно целуя дочку в её тёмные кудряшки, пока я разбирала вещи, убирая шёлковую прядь прямых волос за ухо.

— Пап, мы едем? — Матье появился на террасе, уже переодетый в лёгкие шорты и светлую футболку. Его тринадцатилетний силуэт в лучах заходящего солнца выглядел на удивление взрослым и собранным. Он сжимал в руках свой кошелёк, куда заранее отложил карманные деньги.

Люсьен выпрямился, передавая Эву на попечение Амели, которая послушно согласилась присмотреть за мелкой бурей у самой кромки воды. Муж запустил руку во вьющиеся тёмные волосы, шумно выдохнул морской воздух и посмотрел на сына.

— Едем, чемпион. Мужское слово — закон, — бархатным, глубоким хриплым голосом отозвался Лев. Он подошёл ко мне, обнимая за талию своей огромной, горячей ладонью и собственнически прижимая к своему сильному боку. — Ди, мы ненадолго. Привезём тебе спелое манго и немного тишины.

— Постарайтесь выбрать что-то действительно изящное, — улыбнулась я, приподнимаясь на цыпочки и целуя мужа в жёсткую щеку, на которой за эти годы проступила лёгкая, мужественная щетина. — И не вздумай платить за него, Люсьен. Пусть это будет его личный подарок Клое.

Люсьен понимающе прищурил свои тёмные глаза и коротко кивнул.

Через полчаса они в сопровождении Пьера уехали на небольшом открытом багги в сторону местного элитного маркера, расположенного на соседнем обитаемом острове-курорте. Я осталась на террасе, лениво наблюдая, как Бандит, которого мы всё-таки выпустили из переноски, ошалело обнюхивает тропические цветы, то и дело фыркая от непривычных ароматов.

**От лица Люсьена**

Местная ювелирная лавка разительно отличалась от пафосных бутиков Парижа, но ассортимент здесь был первоклассным. Пахло сухим деревом, сандалом и дорогими маслами. За витринами из тёмного дерева на бархатных подушечках покоились россыпи редкого океанического жемчуга: от нежно-розового до глубокого чернильно-чёрного.

Матье ходил вдоль витрин, сосредоточенно хмуря брови. На его лице читалась та самая чистокровная, Деверовская серьёзность, с которой я когда-то подписывал свои первые международные контракты.

— Пап, посмотри на это, — тихо позвал сын, останавливаясь у дальнего стеллажа.

Я подошел ближе, закладывая руки в карманы лёгких брюк. Под стеклом лежала тонкая серебряная цепочка, на которой покачивалась одна-единственная, идеально круглая жемчужина редкого лавандово-голубого оттенка. Она не была кричащей или вызывающе дорогой, но в ней чувствовался абсолютный, тонкий вкус.

— Лавандовый... — негромко произнёс я, и на моих губах появилась тёплая улыбка. — Напоминает дом. И твою маму. У Клои хороший вкус, раз ты выбрал именно это?

— Клоа светлая. Ей пойдёт, — Матье смущенно кашлянул, но его взгляд был прикован к кулону. Он повернулся к продавцу-мальдивцу и на безупречном английском произнёс: — Скажите, сколько это стоит?

Когда цену озвучили, Матье быстро пересчитал свои сбережения в кошельке. Ему явно немного не хватало — местный жемчуг ценился высоко. Он на секунду нахмурился, а затем с надеждой посмотрел на меня.

— Я добавлю, чемпион, — бархатным голосом сказал я, протягивая руку, чтобы потрепать его по голове. — Но с условием: по возвращении в Прованс ты отработаешь долг на тренировках. Защита, блоки и физика. Идет?

— Идет, пап! Спасибо! — Матье крепко пожал мою огромную ладонь. Его глаза светились таким чистым, мальчишеским восторгом, что я окончательно понял: этот отпуск мы затеяли не зря.

Пока продавец упаковывал кулон в изящную деревянную коробочку, я присмотрел на соседней полке массивный браслет из цельного жемчуга для моей Ди и пару забавных ракушек-заколок для старшей и младшей дочерей. Наш мужской рейд был полностью завершён. За окном лавки океан окрашивался в багровые тона заката, и мы возвращались на виллу, везя с собой не просто сувениры, а первую, робкую тайну взрослеющего молодого льва нашего прайда.

Когда багги мягко затормозил у нашей виллы, солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрасив океан в глубокие черничные тона. Матье бережно прижимал к груди заветный пакет с подарком для Клои, на его губах блуждала счастливая улыбка.

Но стоило мне ступить на деревянный настил террасы, как моё внутреннее чутьё хищника мгновенно забило тревогу. Атмосфера на вилле была неестественно тихой. Эва не кричала, требуя своего единорога, а Бандит не шуршал в кустах.

В гостиной, залитой мягким светом ламп, на диване сидела девятилетняя Амели. Она крепко прижимала к себе притихшую четырёхлетнюю Эву. Заметив меня, Амели вскинула напуганные глаза:
— Папа... Маме плохо. Она пошла в спальню и... её очень сильно тошнит. Она бледная-бледная.

Улыбка мгновенно сошла с лица Матье. Пакет с жемчугом опустился на стол.

Внутри меня всё сковал ледяной, первобытный ужас. Тот самый, который просыпался во мне каждый раз, когда над моей Ди нависала малейшая угроза. Я на ходу сбросил лёгкую обувь и в три широких шага пересёк гостиную, направляясь в спальню. Мои вьющиеся тёмные волосы упали на лоб, дыхание перехватило.

Дверь в ванную комнату была приоткрыта. Ди сидела прямо на холодном мраморном полу, прислонившись спиной к стене. Её шёлковые прямые волосы растрепались, пара прядей прилипла к бледному, покрытому мелкой испариной лбу. Она тяжело, прерывисто дышала, прижимая ладонь к животу. Из её глубоких тёмных глаз, обычно таких сильных и уверенных, сейчас смотрела слабость и изнеможение.

— Ди... Любимая, — мой голос сорвался на глухой, хриплый рокот.

Я мгновенно оказался рядом с ней на коленях. Мои огромные, горячие руки бережно, но крепко обхватили её хрупкие плечи. Я притянул её к своей груди, чувствуя, как её мелко дрожащее тело отчаянно ищет опору. Вторая моя ладонь легла на её бледную щёку — кожа была ледяной.

— Лев... — тихо, почти беззвучно прошептала она, утыкаясь носом в воротник моей льняной рубашки. Её пальцы слабо ухватились за мою ткань. — Всё хорошо... Просто... голова закружилась и желудок скрутило. Наверное, акклиматизация или местная кухня...

— Тише, не говори, — бархатным, но вибрирующим от паники тоном оборвал я её, аккуратно убирая влажные прямые волосы с её лица. — Никакая это не акклиматизация. Ты едва держишься на ногах.

Я легко, словно она ничего не весила, поднял Ди на руки. Она слабо охнула, пряча лицо у меня на шее. Я перенёс её на огромную кровать, уложил на прохладные простыни и сразу же укутал тонким одеялом.

— Пьер! — рявкнул я в сторону двери так, что стены виллы вздрогнули.

Охранник появился на пороге через секунду. Его лицо было собранным.
— Да, месье Деверо?

— Срочно свяжись с администрацией. Пусть лучшего врача острова доставят сюда на катере. Немедленно. Если через десять минут врача не будет — я куплю этот чёртов курорт и уволю всех до единого. Выполнять.

— Понял, — Пьер испарился.

В дверях спальни испуганно замерли дети. Матье держал Амели за руку, а у той на руках тихо шмыгала носом Эва, которая, кажется, впервые в жизни забыла о своих капризах, видя маму в таком состоянии. На пороге показался даже Бандит, забавно прижав уши и тревожно поводя носом.

Я повернулся к детям, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально спокойно и твёрдо, как и подобает вожаку:
— Матье, уведи сестёр в их комнату. Присмотри за ними. С мамой всё будет в порядке, я рядом.

Сын молча, по-взрослому кивнул, увлекая девочек за собой.

Я снова повернулся к Ди, садясь на край постели и сжимая её маленькую, холодную ладонь в своих больших ладонях. Желваки на моем лице ходили ходуном, а в тёмных глазах отражалась вся ночная прохлада океана. Лавандовая крепость временно дала трещину, и я готов был перевернуть этот тропический остров вверх дном, лишь бы вернуть улыбку на лицо моей женщины.