Кристиан и Селест Деверо

Около шести часов утра солнце Прованса только начинало окрашивать спальню в нежно-золотистые тона. Я проснулась не от будильника, а от странного, резкого ощущения глубоко внизу живота. Словно натянулась и с треском лопнула струна. Секунду спустя простыни под поджатыми ногами мгновенно стали мокрыми.

Воды. Отошли воды.

Будто в подтверждение моих мыслей, матку скрутило первой, ещё слабой, но очень отчётливой и тянущей схваткой. Я судорожно выдохнула, цепляясь пальцами за край простыни. Рядом со мной мгновенно, единым пружинистым движением, поднялся Люсьен. Мой Лев не спал — его леденящий, тотальный контроль сработал на моё изменившееся дыхание.

— Давина, — его бархатный, низкий хриплый тон был собранным и собранно-тревожным. Огромная горячая ладонь легла на мой лоб. — Началось?

— Воды, Лев мой... — тихо прошептала я, переждав тридцать секунд спазма. — Двойняшки решили, что пора.

Дом ожил за секунды. Люсьен не поддался панике. Пока он вызывал бригаду из клиники Белькур и нашего личного доктора, Пьер уже грел внедорожник, а Матье и Амели, услышав шаги, прибежали в коридор. Тринадцатилетний сын сразу взял на себя Эву, которая проснулась и испуганно захлопала глазами, а Амели побежала собирать приготовленные сумки. Оникс и Бандит взволнованно ходили у двери.

Через сорок минут под прикрытием охраны мы уже были в вип-блоке клиники Белькур.

В родильном боксе пахло стерильностью и лавандовым маслом, которое Люсьен заставил привезти с собой. Меня переодели в свободную сорочку и уложили на кушетку, закрепив на огромном животе датчики КТГ. Аппарат начал мерно, громко стучать: *тук-тук-тук-тук* — два маленьких сердца бились синхронно и часто.

В палату вошёл наш ведущий акушер-гинеколог, мсье Мартен. Осмотрев меня, он нахмурился, изучая графики КТГ.

— Ну что, мадам Деверо, схватки идут каждые семь минут, но раскрытие пока маленькое. Всего два пальца, — доктор повернулся к Люсьену, который стоял у изголовья, скрестив руки на широкой груди, и выглядел как грозовая туча. — Мсье Деверо, процесс с двойней может затянуться. Нам нужно стимулировать раскрытие естественным путём. Давина, как самочувствие? Головокружение, тошнота есть? Малыши толкаются между схватками?

— Тошноты нет, но поясницу тянет невыносимо, — выдохнула я, когда очередная волна боли сжала живот.

— Отлично, тогда переходим к активному периоду, — кивнул врач. — Мсье Деверо, беритесь за дело. Нужно разгрузить крестец. Делайте мягкий, но глубокий массаж поясницы круговыми движениями во время схватки. Давина, пробуй дышать «собачкой», не зажимайся.

Стоило врачу выйти, как Люсьен тут же сбросил пиджак и закатал рукава чёрной рубашки. Его лицо было сосредоточенным, а в тёмных глазах горело яростное желание забрать всю мою боль себе. Он помог мне перевернуться на бок, подложив под живот мягкую подушку.

Его огромные, сильные и невероятно горячие ладони легли на мою поясницу. Муж начал медленно, с твёрдым нажимом массировать ноющие точки, разогревая кожу. Его бархатный, низкий хриплый голос звучал прямо над моим ухом, перебивая стук КТГ:

— Дыши, лаванда моя. Я здесь. Слышишь? Твой Лев рядом. Держись за меня.

От его тепла и сильных движений боль начала немного отступать, уступая место первому, самому тяжёлому испытанию на пути к нашему главному чуду. Шторм начался, но наша лавандовая крепость держала оборону прямо здесь, в стенах родильного зала.

Спустя два часа схватки стали накатывать сплошной, изнуряющей стеной. Боль скручивала поясницу так, что даже сильные, горячие руки Люсьена, без устали массировавшие мой крестец, перестали приносить облегчение. Аппарат КТГ продолжал ритмично и громко отстукивать два родных сердечка: *тук-тук-тук-тук*, но мои силы уже были на исходе.

Мсье Мартен, заглянув в палату и проверив датчики, удовлетворённо кивнул:
— Раскрытие пошло быстрее, уже четыре пальца. Но для двойни нагрузка колоссальная. Давина, медлить нельзя, пора звать анестезиолога.

Я лишь измученно кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Люсьен крепко сжал мою влажную ладонь. Через десять минут доктор аккуратно ввёл тонкую иглу в эпидуральное пространство моей спины.

Действие анестезии разлилось по телу блаженным, спасительным теплом. Огненный обруч, сжимавший низ живота и поясницу, наконец-то разомкнулся. Я смогла глубоко вздохнуть и откинуться на подушки. Люсьен бережно вытер прохладной салфеткой капли пота с моего лба и убрал шёлковую прядь прямых волос за ухо. В его тёмных глазах, наконец, спало то страшное, леденящее напряжение, с которым он наблюдал за моими мучениями.

В этот момент телефон мужа, лежавший на тумбочке, негромко завибрировал. На экране высветилось: «Дом».

Люсьен нажал на громкую связь, придвинув экран ближе ко мне, чтобы я тоже могла слышать. Из динамика тут же раздался взволнованный, ломающийся бас тринадцатилетнего Матье:
— Пап? Мам? Как вы там? Мы слышали по рации Пьера, что вы уже в блоке. Всё нормально?

— Всё под контролем, чемпион, — бархатным, низким хриплым тоном ответил Люсьен, не отпуская моей руки. — Маме сделали анестезию, она отдыхает и набирается сил. Как обстановка в крепости?

— Мы держим оборону, папа! — перебивая брата, звонко закричала в трубку девятилетняя Амели. — Оникс лежит у входной двери и никого не впускает, а Бандит караулит рюкзаки! Мы с Матье приготовили завтрак и заставили Эву съесть всю кашу!

— Я не просто съела, я проверяла её на яд! — раздался на заднем плане возмущённый и гордый голосок нашей четырёхлетней принцессы. — Мамочка, папочка, рожайте скорее! Я уже разложила для братика и сестрички самые лучшие игрушки! И конфеты!

Слушая этот родной, созвучный хаос, я не выдержала и тихо, счастливо рассмеялась. Слезы облегчения брызнули из глаз.

— Спасибо, мои хорошие, — ласково сказала я в динамик, чувствуя, как внутри разливается невероятная сила. — Мама скоро будет дома. Слушайтесь Матье.

— Мы любим вас, — серьёзно произнёс Матье, прежде чем отключить вызов.

Люсьен отложил телефон и наклонился ко мне, обжигая дыханием мою щеку. Его лицо было сосредоточенным, но полным безграничной гордости:
— Слышала их, лаванда моя? Наш прайд ждёт пополнения. Остался последний рывок.

Я кивнула, крепче сжимая его пальцы. Спасительная анестезия дала мне передышку, голоса детей придали сил, и под надёжной защитой моего Ледяного Льва я была полностью готова встретить наших малышей.

Ближе к полудню действие анестезии начали постепенно снижать, чтобы я могла чувствовать потуги. Спасительное онемение уходило, возвращая нарастающее, мощное давление. Мсье Мартен и целая бригада неонатологов уже были наготове. Родильный бокс заполнился движением, но для меня весь мир сузился до стука КТГ и огромной, горячей ладони Люсьена, державшей мою руку.

— Ну что, Давина, раскрытие полное, — сосредоточенно произнёс доктор Мартен, занимая своё место. — На КТГ всё идеально. Слушай мои команды. На следующей схватке набираешь полную грудь воздуха и работаем. Сначала пойдёт мальчик. Ready?

Я судорожно кивнула. Накатила огромная, неудержимая волна.

— Давай, лаванда моя, дыши. Я с тобой, — бархатным, низким хриплым тоном, в котором сейчас мешались леденящий контроль и бешеное волнение, произнёс Люсьен. Он приподнял мои плечи, давая надёжную опору.

Я зажмурилась, вкладывая все остатки сил в эту первую, самую тяжёлую тугу. Боль и колоссальное давление затопили сознание, но я упорно шла вперёд, ведомая сильным голосом мужа.

— Ещё немного, Давина, голова уже пошла! Ещё разок, сильнее! — командовал врач.

Я сделала глубокий вдох и толкнула изо всех сил. И в ту же секунду родильный зал огласил громкий, басовитый, требовательный крик.

— 12:15, мальчик! Настоящий лев! — крикнул Мартен.

Малыша на секунду приложили к моей груди — тёплого, мокрого, крошечного. У меня брызнули слёзы из глаз, но расслабляться было рано. Люсьен быстро поцеловал меня в висок, его лицо было бледным, а в тёмных глазах горело ошеломляющее пламя гордости. Неонатологи забрали сына, а доктор уже снова был сосредоточен:

— Отлично, Давина, не расслабляемся! Дочка идёт следом, она развернулась правильно. Ждём схватку!

Вторая волна пришла почти сразу, но идти по проторенному пути было легче. Я сгруппировалась, чувствуя, как Люсьен буквально передаёт мне свою силу через крепкое рукопожатие. Ещё одна мощная потуга, короткий выдох... и вслед за первым криком раздался второй — более тонкий, звонкий и пронзительный.

— 12:22, девочка! Королевская двойня, мсье Деверо! Поздравляю!

Маленькую принцессу, завернутую в тёплую пелёнку, положили мне на живот, а рядом акушерка устроила её брата. Я обняла их обеими руками, совсем крошечных, беззащитных, пахнущих новой жизнью. Мой шёлковый кардиган остался дома, но сейчас меня согревало самое абсолютное счастье в мире.

Люсьен опустился лицом к моему лицу. Грозный Ледяной Лев синдиката, не знавший жалости к врагам, сейчас едва сдерживал бурю эмоций. Он бережно убрал шёлковую прядь прямых волос с моего вспотевшего лба, целуя мои губы, глаза, щёки. Его руки заметно дрожали, когда он аккуратно прикоснулся к крошечным пальчикам нашего сына, а затем дочери.

— Спасибо тебе, лаванда моя... Спасибо за детей, — глухо, с непередаваемой любовью прошептал муж, прижимаясь своим лбом к моему.

Аппарат КТГ наконец замолк, уступив место тихому, кряхтящему сопению наших малышей. Наш прайд стал больше. Лавандовая крепость выдержала этот главный шторм, и впереди нас ждала новая, абсолютно счастливая жизнь всемером.

Спустя два часа нас перевели в просторную вип-палату, залитую мягким полуденным солнцем. Малышей, завернутых в нежнейшие кашемировые пелёнки, приложили к моей груди. Это было удивительное, ни с чем не сравнимое чувство: сын, родившийся крепышом, сразу же уверенно и по-мужски активно затребовал свою порцию, а дочка сначала капризно захлопала крошечными ресницами, но быстро сориентировалась, смешно причмокивая.

Люсьен сидел на краю кушетки. Его огромная горячая ладонь собственнически и бережно укрывала нас троих. Мой Лев выглядел абсолютно счастливым, его леденящий контроль сменился глубоким, умиротворённым покоем. В руке он держал телефон, который буквально разрывался от уведомлений.

— Пора обрадовать наш сумасшедший дом, лаванда моя, — бархатным, низким хриплым тоном произнёс муж, включая видеосвязь со всей семьей.

Экран мгновенно разделился на несколько окон. В первом окне, прямо из гостиной нашей лавандовой крепости, в камеру закричали Матье, Амели и четырёхлетняя Эва.

— Ура-а-а! Родили! — прыгала от радости Эва, пока Бандит взволнованно летал над её кудряшками. На заднем плане счастливо улыбались мои мама и папа, а также родители Люсьена. Оникс в кадре царственно вильнул хвостом.

Но самое удивительное ждало нас во втором окне видеосвязи. На экране появилась больничная палата клиники Белькур, расположенная всего этажом выше нашей! На функциональной кровати, усталая, но невероятно счастливая, лежала Лора, бережно прижимая к груди крошечный свёрток. Рядом с ней сидел Леон, лицо которого светилось такой сумасшедшей гордостью, что он едва сдерживал слёзы. За его плечом стояла тринадцатилетняя Камилла, с нежностью глядя на новорождённого братика.

— Ди! Люсьен! Поздравляем! — звонко, со слезами на глазах воскликнула Лора, чуть приглушая голос, чтобы не разбудить сына. — Наш богатырь не захотел отставать от ваших королевских двойняшек! Родился всего полчаса назад! Леон чуть в обморок не упал, когда всё началось одновременно с твоими схватками!

— Я контролировал ситуацию, Лора, — шутливо возмутился Леон, но тут же с уважением посмотрел на Люсьена через экран. — Ну что, шурин, наш прайд сегодня знатно расширился. С тремя новыми бойцами нас!

— Поздравляю, Леон, Лора, — искренне, с глубоким теплом в низком тоне ответил Люсьен, приобнимая меня за плечи. — Прованс сегодня принадлежит Деверо и Монклер.

Я смотрела на экран, на кормящую Лору, на наших сопящих двойняшек у своей груди, на счастливые лица старших детей из дома, и моё сердце переполнялось оглушительной любовью. Я убрала шёлковую прядь прямых волос за ухо, чувствуя, как слёзы абсолютного счастья катятся по щёкам. Этот день стал величайшим триумфом нашего прайда, и под надёжной защитой Ледяного Льва наши семьи стали связаны навечно.

Малыши, наевшись, мирно посапывали в своих прозрачных колыбельках у окна. Люсьен стоял рядом, заложив руки в карманы брюк, и неотрывно смотрел на них. Наступил тот самый важный момент, который мы сознательно откладывали до самого рождения.

— Ну что, Лев мой, — тихо позвала я мужа, устраиваясь поудобнее на подушках. Я убрала шёлковую прядь прямых волос за ухо и улыбнулась. — Пора официально дать имена нашим королевским двойняшкам.

Люсьен подошёл к колыбели сына, и его суровое лицо смягчилось. В тёмных глазах вспыхнула гордость:
— Наш старший мальчик... В нём уже видна порода. Сильный, спокойный. Пусть его зовут **Кристиан**. Кристиан Деверо.

— Красивое, сильное имя, — согласилась я, чувствуя, как сладко защемило в груди. — А наша маленькая принцесса? Посмотри, какая она нежная, но уже с характером — копия отца.

Муж перевёл взгляд на соседнюю колыбельку, аккуратно коснувшись крошечного пальчика дочки:
— **Селеста**. Наша лавандовая звезда, Селеста Деверо.

Только мы успели утвердить имена, как в коридоре послышался знакомый, стремительно нарастающий шум. Дверь вип-палаты распахнулась, и на пороге появился Пьер. Наш верный телохранитель выглядел так, словно только что прошёл через линию фронта, но на его лице играла редкая, тёплая улыбка. За его спиной, сдерживая натиск, стояли мои родители и родители Люсьена.

А в палату уже вовсю прорывался наш старший прайд.

Тринадцатилетний Матье вошёл первым, не по-детски сдерживая шаг и неся в руках огромный букет моих любимых белых роз. За ним, буквально подпрыгивая от нетерпения, шла девятилетняя Амели с новой праздничной открыткой. Но главным ураганом, конечно же, стала четырёхлетняя Эва. Малышка просочилась мимо ног Пьера, её тёмные кудряшки взъерошились, а в руках она крепко сжимала двух плюшевых медведей. Зайти в клинику Бандиту и Ониксу, разумеется, не разрешили, поэтому всю заботу о младших Эва взяла на себя.

— Тссс! Тихо! — шикнул на сестру Матье, бережно ставя цветы в вазу и подходя ко мне. Он аккуратно поцеловал меня в щеку: — Мам, ты как? Мы так волновались.

— Всё хорошо, мой хороший, — ласково ответила я, обнимая сына.

— А где они? Где Кристиан и Селеста? — шепотом, но очень эмоционально спросила Амели, уже вовсю заглядывая в колыбели. — Мама, они такие крошечные! Как куколки!

Эва в это время уже вовсю карабкалась на стул возле колыбелей под бдительным присмотром Люсьена. Муж подстраховал её своей огромной горячей ладонью. Малышка замерла, во все глаза разглядывая новорождённых, и деловито положила медведей им в ноги.

— Так, я проверила, они настоящие, — авторитетно шепнула Эва, поворачиваясь к отцу. — Папочка, а Кристиан уже умеет играть в разбойников? А Селеста заберёт мои заколки?

Люсьен бархатно, низко рассмеялся, подхватывая младшую принцессу на руки и прижимая к своей груди. Его бархатный, низкий хриплый тон заполнил палату абсолютным покоем:
— В разбойников играть рано, Эва. Но теперь ты — старшая сестра. И твоя задача — учить их дисциплине. Помнишь наш уговор?

Малышка гордо закивала, утыкаясь носом в его шею. Мама и Селин со слезами радости на глазах подошли ближе, они приехали вместе с папой и Анри,обнимая меня. Наша лавандовая крепость в полном составе собралась здесь, в клинике Белькур. С Кристианом и Селестой на руках, под надёжной защитой Ледяного Льва, наш прайд стал по-настоящему великим и нерушимым.