Запах пороха и дождя

(От лица Давины)**

Сентябрьский Париж накрыло затяжным, холодным ливнем. Вода сплошной стеной хлестала по панорамным окнам моей комнаты в Монклер-холле, превращая огни города в размытые грязные пятна. Время перевалило за два часа ночи. В особняке все давно спали, и лишь в моей комнате горел тусклый свет настольной лампы — я пыталась сосредоточиться на набросках для университета, но карандаш валился из рук.

Внутри меня весь вечер росло странное, липкое чувство тревоги. Серебряный волк на шее казался необычайно тяжёлым, словно налился свинцом. Бандит тоже не находил себе места: енот отказывался от черники, беспокойно сновал по подоконнику и чутко прядал ушами, вслушиваясь в шум грозы.

Вдруг Бандит замер, издал тихое, предупреждающее шипение и уставился на балконную дверь.

Через секунду сквозь грохот дождя донёсся глухой, едва различимый стук в стекло. Сердце оборвалось и ухнуло куда-то вниз. Я резко поднялась, роняя планшет на пол, и бросилась к балкону. За залитым водой стеклом, тяжело прислонившись спиной к каменной балюстраде, стоял силуэт.

Я дрожащими пальцами повернула замок и рванула дверь на себя. В комнату ворвался сырой, холодный воздух, а вместе с ним — тяжёлая, высокая фигура.

— Люсьен! — беззвучно выдохнула я, подхватывая его.

Он практически рухнул на меня, заставляя пошатнуться. Его тёмное пальто было насквозь мокрым, волосы прилипли ко лбу, а лицо в полумраке казалось пугающе белым, почти прозрачным. Но хуже всего был запах. К привычному аромату его дорогого парфюма и дождя примешивался едкий, металлический запах свежей крови и пороха.

— Ди... — его голос прозвучал как хриплый, надломленный шёпот. — Прости. Мне... некуда было идти. Адриан уводит хвост.

Я помогла ему переступить порог и плотно закрыла дверь, отсекая шум ливня. Люсьен тяжело опустился прямо на пол у кровати, зажимая рукой правый бок. Из-под его плотно сжатых пальцев сквозь промокшую чёрную рубашку толчками вытекала тёмная, густая кровь, мгновенно пачкая мой светлый ковёр.

Мои руки затряслись так, что бриллианты на браслете испуганно задрожали. Нападение. Опять. В городе, который он считал полностью зачищенным, кто-то снова открыл огонь.

— О боже, Люсьен... тихо, тихо, не шевелись, — я упала перед ним на колени, полностью плевать на то, что изумрудная пижама тут же пропиталась его кровью. — Я сейчас позову Реми, Леон вызовет Оливье или Изабель, они приедут...

— Нет! — Люсьен резко перехватил моё запястье. Его хватка, даже сейчас, слабая и влажная от крови, заставила меня замереть. Он посмотрел на меня своими потемневшими от невыносимой боли глазами. — Никаких клиник Белькур. Никакого шума. Твой отец... Реми... они не должны знать, что война вернулась на улицы. Пожалуйста, Ди. Только не они. Помоги мне сама.

Он медленно разжал пальцы, и его рука бессильно упала на пол. Его дыхание стало поверхностным, прерывистым.

Я посмотрела на свои ладони, испачканные в его крови, затем на Бандита, который испуганно забился под кровать. Страх, который раньше парализовал меня, вдруг превратился в ледяную, звенящую концентрацию. Этот человек умирал ради меня, выжигал ради меня врагов, а сейчас пришёл ко мне, доверяя свою жизнь только моим рукам.

— Хорошо, — выдохнула я, сглатывая подступившие слёзы и аккуратно помогая ему снять тяжёлое, намокшее пальто. — Я всё сделаю сама. Держись за меня, Люсьен. Слышишь? Просто держись.

Страх окончательно отступил, сменившись глухой, звенящей пустотой в голове. Я действовала на автомате. Тихо, стараясь не издать ни единого лишнего звука, я бросилась в свою ванную комнату. Хватала всё, что могло пригодиться: перекись, бинты, стерильные салфетки и обезболивающее, которое осталось у меня после выписки из больницы. Браслет на запястье тихо звенел при каждом движении, словно отсчитывая секунды.

Когда я вернулась, Люсьен уже полулежал, откинув голову на край кровати. Глаза его были закрыты, а дыхание стало свистящим и тяжёлым.

— Люсьен, посмотри на меня. Не смей отключаться, слышишь? — я опустилась перед ним на колени, безжалостно разрывая мокрую ткань его рубашки на боку.

Осмотр заставил моё сердце пропустить удар. Входное отверстие чуть выше бедра сильно кровоточило. Кровь заливала татуировки на его теле, превращая их в сплошное тёмное месиво. Я дрожащими пальцами прижала к ране стерильную ткань, наваливаясь всем весом, чтобы остановить кровотечение. Люсьен резко выдохнул через зубы, его тело напряглось как струна, а пальцы судорожно впились в пушистый ковер, вырывая ворс.

— Пуля... на вылет, — прохрипел он, едва сдерживая стон боли. Капли пота выступили на его мертвенно-бледном лбу. — Чисто... Ди. Просто залей перекисью и затяни.

— Молчи, сбереги силы, — из моих глаз всё-таки брызнули слёзы, когда я увидела, насколько глубокой была рана.

Я обильно полила её антисептиком. Люсьен глухо зарычал, закинув голову назад, на его шее вздулись вены, но он не издал ни одного громкого звука, помня, что за дверью, в конце коридора, спит Реми. Я наложила плотную давящую повязку, оборачивая бинт вокруг его крепкого торса снова и снова, пока белая ткань не перестала мгновенно окрашиваться в багровый цвет. Каждое моё прикосновение отзывалось в моём собственном теле фантомной болью.

Бандит несмело высунул нос из-под кровати и тихо заурчал, словно чувствуя общую беду.

Когда с перевязкой было покончено, я помогла Люсьену перебраться на постель. Это стоило мне невероятных усилий: он был слишком тяжёлым, но, цепляясь за меня и глухо шипя от боли, он всё же лёг на чистые простыни, мгновенно пачкая их остатками крови. Я укрыла его тёплым пледом до самого подбородка. Его била крупная дрожь — начиналась лихорадка от потери крови.

Я села на край кровати, взяв его ледяную ладонь в свои руки.

— Кто это сделал, Люсьен? — тихо, сдерживая рыдания, спросила я, всматриваясь в его измученное лицо. — Ты же сказал, что всё кончено. Что город безопасен.

Люсьен приоткрыл глаза. В их глубине, сквозь пелену боли, на секунду промелькнул тот самый опасный, леденящий блеск главы синдиката Деверо. Он чуть крепче сжал мою ладонь, его пальцы коснулись моего браслета.

— Крысы... всегда выползают, когда думают, что лев сыт, — его голос затих до едва различимого шёпота. — Адриан разберётся. Завтра... всё закончится, Ди. Обещаю. Главное... твой отец и братья. Они не должны в это втягиваться. Больше никакой войны для Монклеров.

Он закрыл глаза, проваливаясь в тяжёлый, нездоровый сон. Я осталась сидеть рядом, прижимая серебряного волка к груди. Ночь за окном продолжала бесноваться ливнем, а я смотрела на спящего мужчину и понимала, что как бы мы ни пытались сбежать от криминального мира Деверо, его тень всегда будет следовать за нами по пятам.

Часы на стене безжалостно отсчитывали минуты — четыре утра. Дождь за окном сменился глухим, давящим туманом. Я сидела на полу у кровати, положив голову на матрас и не выпуская холодную ладонь Люсьена из своих рук. Из-за потери крови его кожа оставалась пугающе бледной, а дыхание то затихало, то становилось неровным и прерывистым.

Внезапно его пальцы судорожно сжались, едва не раздавив мою ладонь. Бриллианты на браслете больно впились в кожу, но я даже не пикнула.

Люсьен резко заворочался, ломая простыни. На его лбу крупными каплями выступил холодный пот, а под закрытыми веками бешено двигались зрачки. Повязка на его боку снова начала темнеть от проступившей крови — от резких движений швы и ткани натягивались, причиняя ему новую боль, но он этого даже не замечал, запертый в клетке собственного разума.

— Нет... Назад... — с его губ сорвался глухой, страшный хрип. Его челюсть свело судорогой. — Ноа, уводи её! Уводи! Адриан, справа!..

Его начало сильно трясти. Глава криминального мира Парижа, человек, которого боялись самые опасные синдикаты Франции, сейчас выглядел беззащитным перед собственным прошлым. В его кошмарах снова горел Сен-Дени, снова свистели пули и, судя по тому, как отчаянно он звал брата и друга, он снова переживал те минуты, когда думал, что потерял меня навсегда.

— Люсьен, тише, пожалуйста, тише, — я испуганно приподнялась, ложась грудью на его левое, здоровое плечо, пытаясь удержать его от резких движений, чтобы рана окончательно не открылась. — Я здесь. Я с тобой. Все живы. Ноа в порядке.

Бандит, испугавшись его хрипов, спрыгнул с подоконника и забился в угол комнаты, тихо и жалобно урча.

— Ди... — Люсьен рванулся сильнее, его тело выгнулось от судороги, и он глухо, страшно застонал, когда потревоженная рана отозвалась резкой вспышкой боли. — Ди, нет! Отпусти её, ублюдок... Я убью тебя... Тристан, стой!..

Его бред становился всё более пугающим. Он смешивал в кучу старых врагов, Тристана, порты, больничные палаты. Его пальцы шарили по простыне, словно он отчаянно пытался нащупать оружие или мою руку, которую потерял в темноте.

Я поняла, что слова не помогают. Долгие месяцы опеки братьев научили меня одному: когда человека затягивает тьма, его нужно вернуть в реальность через осязаемое тепло.

Я перехватила его дрожащую руку, силой прижала его ладонь к своей шее — прямо туда, где под моей ладонью бился пульс и где грелся его серебряный волк. Вторую руку я положила ему на мокрый от пота лоб, наклоняясь к самому его уху.

— Люсьен, посмотри на меня. Открой глаза, — шептала я, сглатывая слёзы, которые капали прямо на его щеку. — Почувствуй меня. Это Ди. Твоя Ди. Война окончена. Ты в Монклер-холле, в моей комнате. Ты спас меня, слышишь? Ты живой. Я живая.

Металл кулона больно впился в его пальцы, моё теплое, частое дыхание коснулось его кожи. Люсьен резко, судорожно вздохнул, словно выныривая с огромной глубины на поверхность, и его глаза распахнулись. В них стоял такой дикий, первобытный ужас и ярость, что мне на секунду стало трудно дышать.

Но стоило его затуманенному взгляду сфокусироваться на моем лице, на моих лавандовых растрёпанных волосах и испуганных глазах, как безумие начало медленно отступать. Фокус вернулся. Он узнал меня.

Хватка на моей шее ослабла, превращаясь в трепетное, слабое прикосновение. Его пальцы скользнули по моей щеке, стирая слезу.

— Ди... — выдохнул он, и в его голосе осталась только бесконечная, смертельная усталость. — Ты здесь...

— Я здесь, Люсьен. Я никуда не уйду, — я осторожно легла рядом с ним на край подушки, бережно обнимая его за здоровое плечо и пряча лицо на его шее. — Спи. Я буду держать тебя всю ночь.

**(От лица Люсьена)**

Свет. Слишком яркий, бьющий сквозь щели между шторами прямо по воспалённым глазам.

Я очнулся рывком, готовый к удару, перехвату, выстрелу — привычка, вбитая годами на улицах и закреплённая вчерашней засадой в доках. Рука автоматически дёрнулась к поясу в поисках ствола, но тело тут же прошила такая острая, леденящая вспышка боли в правом боку, что перед глазами на мгновение всё поплыло, а из горла вырвался глухой рык.

Твою мать. Ранение. Засада. Адриан.

Память возвращалась кусками, тяжёлыми и грязными. Нож, порты, свист пуль, кровь, заливающая салон машины... и то, как я на одних инстинктах полз по каменной балюстраде особняка, который должен был обходить стороной. Особняка Монклеров.

Я заставил себя успокоиться, выровнял дыхание и медленно огляделся. Никакой серости доков. Светлые стены, запах лаванды, чистого белья, красок и... пороха с подсохшей кровью. Комната Ди.

Я опустил взгляд. Мой бок был плотно, профессионально затянут чистыми бинтами, сквозь которые едва проступало бурое пятно. Она справилась. Сама. Моя маленькая, утончённая девочка, которая ещё пару месяцев назад дрожала от одного упоминания о синдикате, ночью вытаскивала меня с того света, пока её отец и братья спали за стеной.

А потом взгляд переместился ниже, и моё сердце, до этого стучавшее в рваном, сумасшедшем ритме, пропустило удар и замерло.

Ди спала прямо рядом со мной, свернувшись калачиком на самом краю постели. Её изумрудная пижама была в нескольких местах испачкана моей кровью, русые волосы растрепались по подушке. Одна её рука лежала на моей груди, пальцы крепко сжимали серебряного волка, словно даже во сне она пыталась удержать меня, не дать мне уйти обратно во тьму. На её тонком запястье в утренних лучах солнца глухо и дорого поблёскивали бриллианты моего браслета, перекрывая шрамы.

В ногах, свернувшись серым мохнатым шаром, спал её енот, изредка смешно подёргивая ушами.

Я лежал, боясь сделать даже глубокий вдох, чтобы не потревожить её сон. Вся моя жизнь — это бесконечные отчёты, легальные холдинги, разборки, трупы и контроль над городом. Я выжег Париж до основания, чтобы построить для неё безопасный мир, но вчерашние остатки крыс посмели огрызнуться. И то, что я притащил эту войну в её спальню, вызвало внутри меня глухую, леденящую ярость. Сегодня Адриан и Ноа перевернут весь город. До единого человека. Кто бы это ни сделал — они уже мертвецы.

Но сейчас, глядя на то, как мирно вздрагивают ресницы Ди, я чувствовал странное, несвойственное мне умиротворение. Эта девятнадцатилетняя девчонка стала моей единственной слабостью и моей самой абсолютной силой.

Я медленно, преодолевая сопротивление разорванных мышц бока, приподнял левую руку и аккуратно, едва касаясь, провёл тыльной стороной ладони по её бледной, нежной щеке.

— Прости, что принёс это сюда, Ди, — едва слышно, одним дыханием прошептал я. — Больше этого не повторится.

Ди тихо вздохнула во сне, инстинктивно подаваясь навстречу моей ладони и крепче прижимая кулон к груди. Хватка на моей жизни замкнулась окончательно. Нам обоим придётся заплатить высокую цену за это молчание перед её семьёй, но теперь я знал точно: я пройду через любой ад, пока её рука с моим браслетом держит меня за плечо.

Ди дышала ровно и спокойно, наконец-то погрузившись в глубокий, безмятежный сон после этой проклятой ночи. Пользуясь тем, что лихорадка отступила, а боль в боку после таблеток стала глухой и терпимой, я осторожно опустил голову обратно на подушку и принялся осматривать комнату.

Я никогда не был здесь раньше. Монклер-холл всегда оставался для меня крепостью, куда мне был закрыт доступ, а спальня Ди — её личным, неприкосновенным святилищем.

Вся комната была пропитана ею. Здесь не было той выхолощенной, холодной роскоши, к которой я привык в особняках Деверо. Это был мир чистой души, нежности и творчества. У противоположной стены стоял огромный мольберт — тот самый, что подарили ей Реми и Леон на девятнадцатилетие. На нём покоился неоконченный холст: размашистые, смелые мазки лавандовых, глубоких синих и золотых красок складывались в очертания предрассветного Парижа. Рядом на небольшом столике царил художественный хаос: десятки кистей в плетёных стаканчиках, тюбики с акрилом, палитры и наброски на плотной бумаге.

Мой взгляд переместился на широкий подоконник. Там, среди мягких подушек и раскиданных книг по истории искусств, лежали несколько серебряных цепочек и заколок, которые, судя по всему, часто воровал её пушистый Бандит. Сам енот сейчас приоткрыл один глаз, посмотрел на меня с подозрением, но, решив, что я не представляю угрозы для его хозяйки, закопался носом глубже в плед.

На стенах висели фотографии. Я прищурился, разглядывая их в утреннем свете. Вот Ди, совсем юная, смеётся на плечах у Леона на фоне каких-то заснеженных гор. Вот они вместе с Реми сидят у камина с гитарой, и её лицо светится такой неподдельной, чистой радостью, от которой у меня внутри что-то болезненно сжалось. На отдельной полке стояли аккуратные медицинские справочники — подарок Сибиль и Лоры, и несколько семейных портретов, где Габриель и Эстель обнимали своих троих детей.

Эта комната была наполнена светом и любовью, которую её семья выстраивала вокруг неё годами. И посреди всей этой чистоты лежал я — пропитанный запахом пороха, с порванным боком, пачкающий её светлые простыни своей грязной криминальной кровью. Контраст был пугающим, почти кощунственным.

Я снова перевёл взгляд на Ди. На её прикроватной тумбочке, прямо рядом со стаканом воды и пустой ампулой от обезболивающего, лежал открытый блокнот. На первой странице быстрыми, точными линиями карандаша был сделан набросок: сильный мужской силуэт со спины, смотрящий на Сен-Дени, а внизу едва заметная надпись: *«Мой волк»*.

Я сглотнул вязкий ком в горле. Она впустила меня в свою жизнь целиком, со всей моей тьмой, шрамами и врагами. И как бы сильно я ни хотел оградить её от своего мира, этот мир уже ворвался сюда через балконную дверь.

Тихий шорох заставил меня напрячься. В коридоре особняка послышались отдалённые, глухие шаги — дом начинал просыпаться. Мама или Реми могли зайти к ней в любую минуту. Время моего безопасного пребывания в этом раю стремительно истекало.

Шаги за дверью затихли, но вместо человеческого голоса из-под щели донеслось странное, едва слышное шуршание, а затем — тихое, прерывистое попискивание.

Через секунду дверная ручка слегка дрогнула. Дверь, которую Ди в спешке, видимо, не заперла на замок, а просто плотно прикрыла, поддалась. В образовавшуюся узкую щёлку просунулся крошечный, невероятно подвижный нос, а следом показались огромные, несоразмерные с телом уши.

Фенек Реми. Феникс.

Зверёк замер на пороге, смешно повёл носом, улавливая чужие запахи, и мгновенно зафиксировал взгляд своих чёрных бусин-глаз на мне. Я замер, не шевелясь и едва дыша. Если этот мелкий пустынный лис сейчас поднимет шум или начнёт тявкать, Реми будет здесь через три секунды. А встречаться с её братом, лежа в постели Ди с огнестрелом в боку, в мои утренние планы точно не входило.

Бандит в ногах Ди лениво приподнял голову, издал короткое, недовольное фырканье в сторону незваного гостя и снова отвернулся. Енот явно привык к этим визитам.

Феникс, между тем, проявил чисто лисью наглость. Вместо того чтобы испугаться, он бесшумно, как тень, засеменил по ковру прямо к кровати. Его пушистый хвост слегка подёргивался. Лис легко запрыгнул на край матраса, прошёл мимо спящей Ди и остановился в полуметре от моего лица. Он снова принюхался — запах пороха и крови явно казался ему подозрительным, но моё ледяное спокойствие, видимо, подействовало на животное умиротворяюще.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, чтобы не спровоцировать зверя и не потревожить рану, протянул левую руку. Феникс замер, навострив уши. Я позволил ему обнюхать мои пальцы. Лис ткнулся влажным носом в мою ладонь, а затем, издав тихое, удовлетворённое урчание, неожиданно улегся прямо рядом с моей рукой, свернувшись маленьким рыжим клубком.

Я едва заметно выдохнул. Пронесло.

Но это был чёткий сигнал. Феникс никогда не ходил один — он был хвостиком Реми. Если лис прибежал сюда, значит, его хозяин уже на ногах, варит кофе внизу или настраивает свою гитару. Наше с Ди время окончательно вышло. Нужно было будить её и решать, как незаметно вытащить главу синдиката из охраняемого Монклер-холла, пока её старший брат не пришёл искать своего питомца.