Личная территория

Я проснулся в седьмом часу утра под мерный, убаюкивающий шум Средиземного моря. Сицилийское солнце ещё не успело раскалить каменные стены виллы, и в спальне царила приятная, полусонная прохлада. Боль в раненом боку почти отступила, оставив лишь лёгкое, тянущее напоминание о том дне в доках.

Ди спала на животе, уткнувшись лицом в подушку, полностью замотанная в шёлковое одеяло. Её лавандовые волосы разметались по белоснежной ткани, а правая рука, освобождённая от плена простыней, покоилась на соседней подушке. На безымянном пальце в мягком утреннем свете чисто и ярко вспыхивал бриллиант. Моё кольцо. На запястье чуть выше поблёскивал браслет.

В ногах кровати, свернувшись серым клубком, тихо сопел Бандит. Оникс дремал у приоткрытой балконной двери, изредка поводя ушами на крики чаек.

Я приподнялся на локте, созерцая эту картину. Вся моя жизнь до этого момента была подчинена жёстким схемам, цифрам и контролю над криминальными потоками Франции. Мой личный профиль в сети, который вёлся исключительно для поддержания статуса Devereaux Holdings, состоял из сухих отчётов, фотографий с экономических форумов, благотворительных ужинов мамы Селины или редких кадров с шахматных турниров. Никаких женщин. Никакой личной жизни. В моём мире показать привязанность означало добровольно подставить под удар спину.

Но сейчас, глядя на спящую Ди, я понял, что мне плевать. Все, кому нужно, уже знают, что она моя. А те, кто сомневался, должны увидеть это официально.

Я дотянулся до телефона на тумбочке, навёл камеру и сделал один-единственный снимок. В кадр попал её профиль, лавандовые пряди, скрывающие лицо, и её тонкая рука, на которой чётко выделялось кольцо в окружении волчьих следов. На заднем плане едва заметно читался силуэт дремлющего у двери Оникса. Без лишнего пафоса. Просто чистая, интимная эстетика нашего утра.

Зайдя в свой закрытый, верифицированный аккаунт, где среди подписчиков были только элита бизнеса, политики и верхушка синдиката, я загрузил фото. Подписи не требовалось. Кольцо говорило само за себя. Нажал кнопку «Опубликовать» и отложил телефон экраном вниз.

Не прошло и трёх минут, как аппарат на тумбочке начал вибрировать, не замолкая ни на секунду. Экран то тонул в уведомлениях, то взрывался от входящих.

Первым, разумеется, не выдержал Ноа. Его сообщение в мессенджере загорелось поверх остальных:

> *«Святые угодники, Люсьен! Твой аккаунт взломали? Или железный лев Деверо официально растаял под сицилийским солнцем? Весь Париж в шоке, акции холдинга пошли вверх, а Леон Монклер, кажется, только что разнёс свой фитнес-клуб от злости!»*

Следом пришло лаконичное сообщение от Тристана:

> *«Смелый шаг, босс. Ноа прав, в портовых кругах только об этом и говорят. Теперь все знают, под чьей она защитой. Поздравляю ещё раз»*.

Даже Адриан, который находился в гостевом домике в паре сотен метров отсюда, прислал короткое:

> *«А я говорил, что енот принесёт нам удачу. Красивое фото, друг. Рад за тебя»*.

Я заблокировал телефон, полностью игнорируя дальнейшую лавину звонков и комментариев. Пусть Париж гудит. Пусть синдикат обсуждает новые правила игры. Моя территория теперь очерчена здесь, на этом сицилийском побережье.

Я снова лёг, аккуратно притянул Ди к себе за талию и закрыл глаза, вдыхая родной запах лаванды. Она заворочалась во сне, неосознанно прижимаясь ближе к моему плечу и что-то тихо пробормотав. Бандит в ногах недовольно пискнул, перекладывая хвост, а я впервые за долгие годы почувствовал себя абсолютно, безгранично счастливым.

К девяти часам утра, когда Ди только лениво потягивалась в постели, а Бандит уже вовсю требовал свою утреннюю порцию черники, медиапространство Франции окончательно сошло с ума. Моя утренняя публикация запустила цепную реакцию, которую уже невозможно было остановить.

Я сидел на террасе с чашкой чёрного кофе. Ноутбук на стеклянном столике разрывался от заголовков ведущих европейских таблоидов и бизнес-изданий. Пресс-служба Devereaux Holdings уже забаррикадировалась от звонков журналистов, а акции компании на Парижской бирже действительно показали рекордный рост за последние полгода — инвесторы расценили этот шаг как знак абсолютной стабильности и уверенности главы холдинга.

Я лениво листал главные новостные ленты:

> **Le Figaro / Экономика и Стиль:**
> *«Слияние двух империй? Люсьен Деверо, один из самых закрытых и завидных холостяков Франции, владелец Devereaux Holdings, впервые за свою карьеру опубликовал фото женщины в своем личном профиле. На утреннем снимке из Сицилии внимательные подписчики сразу узнали Давину Монклер — дочь отельного магната Габриеля Монклера и всемирно известной модели Эстель Монклер. Эксклюзивное кольцо на безымянном пальце девушки не оставляет сомнений: нас ждёт свадьба века, которая объединит колоссальные капиталы двух влиятельнейших семей страны»*.

> **Vogue France:**
> *«Русые волосы и бриллианты: Люсьен Деверо подтвердил помолвку с юной художницей Давиной Монклер. Кольцо, выполненное по индивидуальному заказу с уникальным дизайном в виде переплетающихся волчьих следов, уже оценивают в сотни тысяч евро. Пара сейчас находится на уединённой вилле на Сицилии, скрываясь от парижского бомонда. Мама невесты, легендарная Эстель Монклер, пока воздерживается от официальных комментариев, но её близкое окружение сообщает, что семья Монклер полностью поддерживает этот союз»*.

> **Paris Match (Скандалы и хроника):**
> *«Тайный роман, потрясший Париж! Пока старший брат Давины, Реми Монклер, штурмует ночную жизнь столицы со своими элитными клубами, его младшая сестра сделала самый громкий выбор года. Глава Devereaux Holdings, Люсьен Деверо, всегда славился своим ледяным и бескомпромиссным характером, но сицилийские кадры доказывают обратное. Источники сообщают, что помолвка состоялась на диком пляже в Чефалу под шум волн. Ждём триумфального возвращения пары в Париж»*.

— Люсьен... — тихий, сонный голос Ди заставил меня закрыть крышку ноутбука.

Она вышла на террасу, кутаясь в мою утреннюю шёлковую рубашку, которая была ей едва ли не до колен. Фиалковые глаза испуганно смотрели на экран её собственного телефона, который светился от сотен пропущенных вызовов и сообщений.

— Похоже, твой снимок наделал много шума, — она подошла ближе и устроилась у меня на коленях, пряча лицо на моей груди. Её обручальное кольцо ярко блеснуло на солнце.

Я крепко обнял её, чувствуя, как Оникс подошёл и положил голову мне на колено, словно тоже защищая нашу маленькую художницу от всего этого внешнего безумия.

— Пусть пишут, что хотят, маленькая, — спокойно ответил я, целуя её в макушку. — В этом мире есть только ты, я и наши правила. Париж подождёт.

(От лица Давины)

Оставив шумный, сошедший с ума от новостей Париж где-то далеко за горизонтом, мы решили провести этот тёплый сицилийский день в самом городке Чефалу. Адриан, конечно, настоял на том, чтобы двое его парней ненавязчиво следовали за нами на безопасном расстоянии, но в остальном мы чувствовали себя обычными туристами.

Даже Бандит получил свою порцию свободы: я надела на него специальную шлейку, и теперь енот важно семенил впереди нас, усердно обнюхивая каждую древнюю ступеньку и вызывая дикий восторг у местных итальянцев. Оникса мы благоразумно оставили охранять виллу — его появление на узких улочках вызвало бы слишком много паники.

Городок встретил нас шумом колоколов, криками чаек и неповторимым колоритом. Старинные дома из светлого камня с коваными балкончиками, на которых сушилось бельё, жались друг к другу, создавая спасительную тень.

Я шла, крепко держа Люсьена за руку. На нём были лёгкие светлые брюки и простая чёрная футболка, которая выгодно подчёркивала его широкие плечи. На моем пальце и запястье ослепительно сверкали его подарки, ловя жаркие южные лучи. Люсьен шёл неторопливо, подстраиваясь под мой шаг, и на его лице больше не было той пугающей маски главы синдиката. Здесь он был просто моим мужчиной.

— Смотри, Люсьен! Какая лавка! — я потянула его к небольшому магазинчику художников, скрытому в тени Кафедрального собора.

Внутри пахло сухой травой, льняным маслом и старой бумагой. Пожилой итальянец-продавец с пышными седыми усами, увидев мои лавандовые волосы и горящие глаза, тут же расплылся в улыбке.

— *Buongiorno, signorina! Signore!* — поприветствовал он нас, всплеснув руками. Его взгляд на секунду задержался на кольце на моем пальце, и он уважительно кивнул Люсьену.

Пока я с придыханием выбирала фактурную бумагу ручной работы и пигменты для красок, Бандит умудрился незаметно подобраться к коробке с сушёными лавандовыми кистями и попытался утащить одну.

— Бандит, нельзя! — ахнула я, перехватывая пушистого воришку.

Люсьен лишь низко, бархатно рассмеялся. Он подошёл сзади, обнял меня за талию здоровой рукой и, достав бумажник, выложил на прилавок круглую сумму, выкупая и мои холсты, и всю коробку с лавандой, которую так облюбовал енот. Итальянец был готов расцеловать Люсьена, без умолку сыпля комплиментами на итальянском о том, какая у него прекрасная и талантливая невеста.

Когда мы вышли из лавки, солнце уже клонилось к закату, окрашивая море в глубокий янтарный цвет. Мы устроились за маленьким столиком в уютной уличной остерии прямо у старой рыбацкой гавани.

Люсьен заказал местное белое вино и пасту с морепродуктами, а Бандит, сидя на соседнем стуле, деловито уплетал сочные сицилийские черри, которые ему любезно вынес официант.

— Тебе здесь нравится, маленькая? — тихо спросил Люсьен, накрывая мою ладонь своей широкой, тёплой рукой. В его тёмных глазах отражались вечерние огни Чефалу.

— Очень, — я перевела взгляд с бескрайнего золотого моря на его лицо. — Здесь я чувствую себя по-настоящему живой. И свободной. Спасибо тебе за это.

Люсьен поднёс мою руку к своим губам, мягко целуя пальцы прямо над обручальным кольцом. За нашими спинами шумел древний город, в Париже взлетали и падали акции, братья сходили с ума от новостей, но здесь, в этот сицилийский вечер, мир принадлежал только нам троим — мне, моему дикому льву Деверо и нашему вредному пушистому ассистенту.

Мы уже собирались уходить из остерии, когда тихий вечер у гавани внезапно прервался. Люсьен только поднялся из-за столика, аккуратно придерживая ладонью правый бок, как вдруг из-за угла старой каменной лавки на полной скорости вылетел маленький мальчик.

Он не успел затормозить и со всего размаху врезался прямо в колени Люсьена. От удара ребёнок не удержался на ногах и шлёпнулся на тёплую гамму брусчатки.

Парни Адриана, дежурившие неподалёку, мгновенно подобрались, их руки инстинктивно скользнули под полы пиджаков. Люсьен замер, его лицо на секунду приняло то самое холодное, расчётливое выражение, от которого у парижских авторитетов стыла кровь. Глава синдиката не привык к неожиданным физическим контактам.

Но я тут же опустилась на корточки перед малышом. Ему было от силы года семь. На нём были шорты на подтяжках и полосатая футболка, а из растрёпанных тёмных кудрей торчала веточка оливы. Мальчик тяжело дышал, его пухлые щёки горели, а большие карие глаза были полны слёз. На его коленке красовалась свежая царапина от падения.

— Эй, малыш, ты цел? — мягко спросила я на итальянском, протягивая к нему руки.

При звуках моего голоса Люсьен расслабился. Он сделал едва заметный жест парням Адриана, приказывая им оставаться на местах и не привлекать внимания. Бандит с любопытством высунул нос из-за моей ноги, тихо фыркнув.

Мальчик посмотрел на меня, потом перевёл испуганный взгляд выше — на массивную, высокую фигуру Люсьена, который возвышался над нами как неприступная скала. Но вместо того чтобы заплакать сильнее, ребёнок вдруг шмыгнул носом и заговорил на ломаном, детском французском:

— Я... я бежал за синей птицей. А потом мамы не стало. И папы тоже. Я потерялся...

У меня сжалось сердце. Малыш был туристом из Франции, который в суматохе южного рынка просто отстал от родителей.

Я протянула руку, чтобы помочь ему подняться, и в этот момент бриллианты на моём запястье и кольцо ярко вспыхнули в лучах заходящего солнца. Мальчик заворожённо уставился на сверкающие камни, на секунду позабыв о своём горе. В этот же миг Бандит, решив, что это идеальный момент для знакомства, сделал шаг вперёд и осторожно потрогал своей крошечной лапкой шнурок на ботинке мальчика.

— Ой! — малыш округлил глаза, слёзы тут же высохли. — Это... это настоящий енот? Как в мультике?

— Да, его зовут Бандит, — улыбнулась я, аккуратно отряхивая его шорты от пыли. — А меня Давина. Как тебя зовут?

— Лео, — тихо ответил он, всё ещё с опаской поглядывая на Люсьена.

Деверо медленно опустился на одно колено рядом со мной, несмотря на повязки на боку. Его суровый взгляд потеплел. Он протянул мальчику чистый носовой платок из кармана брюк.

— Держи, Лео, — низким, спокойным голосом произнёс Люсьен. — Мужчины не плачут из-за синих птиц. Назови отель, в котором вы остановились с родителями. Или их имена. Мы поможем тебе их найти.

Лео послушно взял платок, вытер нос и посмотрел на Люсьена с огромным детским уважением — Деверо умел подчинять себе людей, даже если этим людям было всего семь лет.

— Отель... — Лео нахмурился, вспоминая. — Там на вывеске большой золотой лев. И море близко. А папу зовут Марк.

Люсьен поднялся, доставая телефон, и коротко бросил Адриану, который уже бесшумно подошёл ближе:
— Проверь отели в радиусе километра с символикой льва. И свяжись с местной полицией, наверняка родители уже подняли панику.

— Будет сделано, босс, — Адриан понимающе кивнул и тут же отошёл, быстро набирая номер на ходу.

Пока Люсьен решал вопросы, мы с Лео и Бандитом устроились на невысоком каменном парапете у гавани. Енот, почувствовав, что у него появился новый зритель, деловито продемонстрировал мальчику свою лавандовую веточку, украденную из лавки. Лео восторженно хохотал, аккуратно трогая Бандита за пушистую спинку, а я смотрела на Люсьена, который стоял чуть поодаль, контролируя периметр.

В лучах сицилийского заката этот опасный, ледяной человек, держащий в страхе половину Парижа, сейчас выглядел как самый надёжный защитник на свете. И я знала, что с ним этот потерявшийся ребёнок в абсолютной безопасности.

Пока Адриан выяснял, в каком именно отеле остановилась семья Лео, мальчик успел знатно проголодаться. Его живот предательски заурчал прямо в тот момент, когда Бандит пытался обнюхать его карман.

— Ну что, Лео, как насчёт настоящего сицилийского мороженого? — улыбнулась я, легонько подмигнув ему.

Глаза ребёнка вспыхнули чистым восторгом:
— С фисташками? Мама говорит, здесь оно самое вкусное!

— И с фисташками, и с шоколадом, — пообещала я.

Люсьен, стоявший рядом, молча кивнул и подозвал официанта из остерии. Через пару минут на столе перед Лео красовалась огромная креманка с тремя разноцветными шариками джелато, щедро посыпанными орехами и политыми сиропом. Малыш с визгом схватил ложку и принялся за угощение. Бандит, разумеется, не мог остаться в стороне: он уселся на край стола, умильно сложив лапки на груди и заглядывая Лео прямо в рот.

— Ему нельзя шоколад, — серьёзно предупредил Люсьен, присаживаясь рядом и мягко перехватывая лапку енота, которая уже тянулась к вафле.

Я засмотрелась на эту картину: огромная, сильная ладонь Люсьена, на которой отчётливо виднелись шрамы, и крошечная лапка Бандита. И то, как бережно Деверо держал этого пушистого хулигана, заставило моё сердце сжаться от нежности. На моем пальце в лучах заката мирно блестел бриллиант.

— На, держи, сладкоежка, — я протянула Бандиту крупную чернику, которую специально сохранила в сумочке. Енот тут же переключился на ягоду, смешно катая её в лапках и пачкая их в тёмный сок.

Лео с набитым ртом восторженно хохотал, наблюдая за Бандитом. Весь его страх окончательно испарился.

В этот момент со стороны набережной послышались громкие, полные паники крики на французском.
— Лео! Лео, боже мой, где ты?!

Мальчик замер, выронив ложку, и резко обернулся. К нашей террасе со всех ног бежала молодая пара. Женщина в лёгком сарафане плакала, а мужчина тяжело дышал, испуганно озираясь по сторонам. За ними чуть поодаль шёл Адриан, спокойно указывая им рукой в нашу сторону.

— Мама! Папа! — Лео спрыгнул со стула и пулей полетел навстречу родителям.

Мать упала на колени прямо на брусчатку, крепко прижимая сына к себе и рыдая от облегчения. Отец обнял их обоих, закрыв глаза. Мы с Люсьеном поднялись из-за столика, наблюдая за этой сценой. Оникс, который, как оказалось, тихо ждал нас в тени соседнего переулка под присмотром второго охранника, глухо фыркнул, словно одобряя счастливый финал.

Когда первые эмоции улеглись, отец Лео поднялся и подошёл к нам. Он выглядел растерянным, но безгранично благодарным. Его взгляд скользнул по дорогому браслету на моём запястье, затем переместился на Люсьена, и в глазах мужчины промелькнуло смутное узнавание — лицо Люсьена Деверо сегодня утром было на главных страницах всех газет Франции.

— Я... я даже не знаю, как вас благодарить, — искренне произнёс Марк, протягивая руку. — Мы на секунду отвлеклись у лавки с сувенирами, и он исчез. Если бы не вы...

Люсьен уверенно и крепко пожал его руку, коротко кивнув:
— Главное, что он цел. Следите за ним внимательнее. Сицилийские улочки бывают обманчивы.

— Большое спасибо, прекрасная синьорина! — подбежала заплаканная мать Лео, беря меня за руки. — И вашему чудесному... питомцу!

Маленький Лео подбежал к Люсьену и, задрав голову, серьёзно произнёс:
— Когда я вырасту, я стану таким же смелым, как вы. И куплю себе енота!

Люсьен едва заметно улыбнулся и слегка потрепал мальчика по кудрявым волосам:
— Договорились, Лео. Расти сильным.

Попрощавшись с семьёй, мы проводили их взглядом. Адриан подошёл ближе, скрестив руки на груди и саркастично приподняв бровь:
— Ну что, босс, сначала енот-ассистент, теперь спасение французских детей... Ваш новый имидж семейного человека бьёт все рекорды. Французские СМИ завтра точно сойдут с ума от умиления, если кто-то успел это сфотографировать.

— Замолчи, Адриан, — без злобы, но веско бросил Люсьен, притягивая меня к своему здоровому боку.

Я обняла его за талию, чувствуя себя самой счастливой. Солнце окончательно зашло за море, уступая место тёплой сицилийской ночи, наполненной ароматом лаванды, моря и нашей общей тайны.