Ссора

Спустя месяц после дня рождения Люсьена осень окончательно вступила в свои права, устилая дороги Прованса золотом и багрянцем. Для нашей четырёхлетней Эвы этот период ознаменовался важным событием — она пошла в элитный частный детский сад неподалеку от нашего особняка. Первые недели всё шло идеально: малышка с её Деверовской породой и врождённой харизмой быстро построила там всех мальчишек и деловито руководила играми в песочнице.

Но сегодняшний вечер разрушил этот идеальный фасад.

Дверь холла открылась, и вместо привычного урагана, влетающего в дом с победными криками, послышались тихие, сдавленные всхлипы. Пьер, заходивший следом с её маленьким розовым рюкзачком, выглядел непривычно растерянным и даже виноватым.

Эва шла медленно, опустив голову. Её тёмные кудряшки, обычно весело прыгающие при каждом шаге, безжизненно повисли. Из глаз малышки градом катились самые настоящие, горькие слёзы, размазывая по пухлым щёчкам грязь. Стоило мне выйти в холл, как она сдавленно пискнула, бросила свой любимый блокнот на пол и пулей помчалась ко мне, утыкаясь носом в мой домашний лавандовый кардиган.

— Мамочка-а-а! — разрыдалась Эва в голос, крепко обхватывая мои колени своими пухлыми ручками.

Я испуганно замерла, бережно придерживая рукой свой тяжёлый восьмимесячный живот. Убрав шёлковую прядь прямых волос за ухо, я опустилась перед дочерью на корточки, насколько позволяло моё положение. Бандит тут же обеспокоенно застрекотал, крутясь вокруг нас, а Оникс подошёл ближе, укоризненно посмотрев на Пьера, словно наш верный телохранитель был виновником этих слёз.

— Эва, маленькая моя, что случилось? — ласково спросила я, вытирая пальцами её мокрые щёки. — Кто тебя обидел? Пьер?

— Мадам, в садике возник конфликт... — начал было Пьер, но в этот момент со стороны кабинета послышались тяжелые, уверенные шаги.

В холл вошёл Люсьен. Муж был в расстёгнутой у ворота чёрной рубашке, его вьющиеся тёмные волосы были слегка растрёпаны после работы с документами. Стоило Ледяному Льву увидеть плачущую младшую дочь, как его лицо мгновенно окаменело, а в тёмных глазах вспыхнуло опасное, леденящее пламя. Криминальный авторитет Франции, готовый стереть в порошок любого, кто посмеет тронуть его прайд, в мгновение ока вытеснил мягкого отца.

— Кто? — глухо, с пугающей сталью в низком хриплом тоне спросил Люсьен, глядя на Пьера. Желваки на его лице заходили ходуном.

Пьер выпрямился стрункой:
— Мсье Деверо, один из мальчиков, сын местного чиновника, весь день дразнил Эву. Сказал, что когда у неё родятся братик и сестричка, родители разлюбят её и отдадут все её игрушки малышам. А ещё... он отобрал её заколку с лавандой и выбросил в кусты. Эва не плакала там, она ударила его машинкой по голове, но когда села в машину...

Эва, услышав голос отца, отлепилась от меня и с рыданиями бросилась к нему. Люсьен мгновенно сменил гнев на поразительную нежность, легко подхватывая четырёхлетнюю принцессу своими огромными руками и прижимая к широкой груди. Малышка спрятала лицо на его шее, содрогаясь от плача.

— Он... он сказал... что я вам больше не нуж-на-а-а! — захлёбывалась слезами Эва, крепко сжимая пальчиками воротник его рубашки. — Что новые малыши будут главными, а меня вы отдадите в другой дом! Папочка, это правда?! Вы меня разлюбите?!

Матье и Амели, спустившиеся на шум из своих комнат, замерли на ступенях, с сочувствием и злостью глядя на расстроенную сестру.

Люсьен тяжело, яростно вздохнул, закрывая глаза и баюкая дочь на руках. Его огромная горячая ладонь бережно поглаживала её по кудряшкам, успокаивая этот бушующий поток детского горя. Он посмотрел на меня, и в его взгляде я прочитала абсолютную, нерушимую решимость.

— Посмотри на меня, Эва, — бархатным, но невероятно твёрдым, сильным голосом произнёс Люсьен, слегка отстраняя дочь, чтобы заглянуть в её заплаканные глаза. — Посмотри на отца.

Малышка шмыгнула носом, преданно уставившись на него.

— Тот, кто сказал тебе это — глупец, который ничего не знает о семье Деверо, — леденящим, непреклонным тоном сказал мой Лев. — Запомни раз и навсегда: никто и никогда не займет твое место. Ты — моя дочь. Часть нашего прайда. И я скорее уничтожу этот город, чем позволю кому-то забрать тебя или обидеть. Малыши, которые скоро родятся, будут любить тебя так же, как любим мы с мамой, Матье и Амели. Ты поняла меня?

Эва испуганно, но с надеждой закивала, вытирая нос рукавом. Слова отца про «прайд» и его абсолютная уверенность подействовали как лучшее лекарство. Её слёзы начали высыхать.

Люсьен перевёл взгляд на Пьера, и его бархатный тон снова стал смертельно опасным:
— Пьер. Завтра утром я лично отвезу Эву в садик. И встречусь с отцом этого мальчика. Пусть подготовит документы об отставке. Никто во Франции не смеет заставлять мою дочь плакать.

Я подошла ближе, мягко накрывая руку мужа своей ладонью и опираясь на его плечо. Наша лавандовая крепость снова была готова держать оборону, и я знала: за спиной Ледяного Льва наша маленькая принцесса и будущие двойняшки находятся в абсолютной, нерушимой безопасности.

(От лица Люсьена)**

Утро в Провансе выдалось туманным и прохладным, но внутри моего внедорожника царила абсолютная, сосредоточенная тишина. Четырёхлетняя Эва сидела в своём детском кресле на заднем сиденье. На ней было отглаженное пальто, тёмные кудряшки аккуратно причёсаны, а на голове красовалась новая, ещё более красивая заколка в виде лавандовой ветви, которую Ди достала из своих запасов. Рядом с ней преданно сидел Бандит, которого малышка категорически отказалась оставлять дома, заявив, что он её «боевой попугай».

Малышка больше не плакала. Позади, на втором ряду, сидел тринадцатилетний Матье. Наш старший чемпион вызвался поехать со мной, и в его суровом, повзрослевшем взгляде читалась чистокровная порода Деверо — он ехал защищать сестру.

Пьер уверенно припарковал массивный чёрный внедорожник прямо у центральных ворот элитного детского сада. Я неторопливо вышел из машины, застёгивая пуговицу дорогого тёмного пальто. Запустил руку во вьющиеся тёмные волосы, убирая их со лба, и открыл заднюю дверь, легко подхватывая Эву на руки. Матье бесшумно двинулся следом за мной, Пьер остался контролировать периметр у машины.

Стоило нам войти в просторный, богато украшенный холл, как заведующая детским садом, заметив мою фигуру, мгновенно побледнела. Рядом с ней, у кабинета администрации, уже стоял тот самый мужчина — местный чиновник из префектуры, пришедший устроить скандал из-за того, что его сына вчера ударили игрушечной машинкой. Сам мальчик, притихший и надутый, стоял рядом.

— Мсье Деверо... — заикаясь, начала заведующая, сжимая в руках какие-то бумаги. — Мы как раз хотели...

— Тихо, — глухо, с такой леденящей, непреклонной силой в низком хриплом тоне произнёс я, что женщина мгновенно осеклась, пятясь назад.

Я бережно опустил Эву на пол.Матье тут же сделал шаг вперед, кланясь сестре на плечо и закрывая её своим телом от чужих взглядов. Я же повернулся к чиновнику. Тот попытался было расправить плечи и принять важный вид, но стоило ему встретиться с моим леденящим, расчётливым взглядом Ледяного Льва, как вся его чиновничья спесь мгновенно испарилась. Мужчина сглотнул, его лоб покрылся мелкой испариной. Он прекрасно знал, кто держит в руках ключевые министерские контракты и контролирует весь юг Франции.

— Значит, это твой сын, — бархатным, но смертельно опасным тоном тихо произнёс я, делая один тяжелый шаг вперед и нависая над мужчиной. Мои огромные горячие ладони спокойно покоились в карманах пальто. — Послушай меня очень внимательно. Твой мальчик вчера посмел расплакать мою дочь. Он соврал ей, забрал её вещь и заставил сомневаться в её семье.

— Мсье Деверо, это просто детские глупости, они играли... — забормотал чиновник, бледнея на глазах.

— У Деверо не бывает глупостей, — отрезал я стальным голосом, от которого стены холла, казалось, покрылись инеем. — Ещё один косой взгляд в сторону Эвы со стороны твоей семьи — и к полудню ты лишишься своего кресла в префектуре. К вечеру твои счета будут заблокированы, а к концу недели вы покинете Прованс. Навсегда. Ты меня понял?

Мужчина судорожно закивал, не смея поднять глаз. Он схватил своего сына за руку и буквально заставил его согнуться в поклоне:
— Извинись. Немедленно извинись перед Эвой!

Мальчик, испуганно шмыгая носом, тихо пропищал:
— Извини, Эва... Я больше не буду. Твои папа и мама тебя любят.

Эва, стоявшая за спиной Матье, гордо выпрямилась. Вся её вчерашняя обида испарилась, уступив место королевскому величию. Она поправила свою лавандовую заколку и деловито произнесла:
— Ладно. Но конфеты из твоего шкафчика теперь мои.

Матье за спиной тихо хмыкнул, а я с трудом сдержал улыбку. Проблема была решена в фирменном стиле нашего прайда. Оставив притихшую и абсолютно довольную Эву под присмотром воспитателей, мы с сыном вернулись в машину.

Когда мы въехали во двор нашего особняка, Ди уже ждала меня на террасе. Она убрала шёлковую прядь прямых волос за ухо, её лавандовое платье мягко колыхалось на ветру, а руки бережно поддерживали тяжёлый живот. Я подошёл к своей женщине, мгновенно притягивая её к себе и утыкаясь носом в шёлковые волосы.

— Всё прошло гладко, лаванда моя, — бархатным голосом прошептал я, чувствуя, как наши двойняшки внутри неё снова тихонько толкнулись в мою ладонь. — Наш прайд под надёжной защитой.

(От лица Давины)**

Дневной зной Прованса остался за плотными шторами. На девятом месяце беременности сон стал моим единственным спасением от постоянной тяжести. Люсьену пришлось срочно уехать на закрытую министерскую встречу в Марсель — дело не терпело отлагательств, но перед уходом муж настроил домашнюю безопасность так, словно покидал военную базу.

Я спала глубоко и спокойно, укрытая лёгким пледом. Малыши внутри затихли, давая мне долгожданную передышку. У изголовья кровати, не смыкая глаз, сидел Оникс — огромный пёс превратился в живой щит, чутко реагируя на каждый шорох за дверью. Бандит устроился на краю изножья, свернувшись пушистым клубком.

В остальной части особняка царила удивительная, рабочая тишина. Дети прекрасно знали: маму беспокоить нельзя.

Тринадцатилетний Матье оккупировал веранду. Разложив на столе чертежи и учебники, он сосредоточенно готовился к экзаменам по правилам дорожного движения, периодически делая пометки в блокноте. Его суровое лицо выражало крайнюю степень концентрации — будущий вожак прайда подходил к любому делу с отцовской серьезностью.

Девятилетняя Амели закрылась в своей художественной студии. Включив тихую классическую музыку, она заканчивала масштабное лавандовое панно, которое собиралась повесить над колыбелями будущих двойняшек. Её кисть двигалась уверенно и мягко.

Даже четырёхлетняя Эва нашла себе абсолютно тихое занятие. После строгого внушения от отца она больше не пыталась штурмовать дом. Малышка сидела в гостиной на ковре, деловито раскладывая вокруг себя плюшевых зайцев. Она шепотом объясняла игрушкам правила поведения, копируя леденящие интонации Люсьена:
— Так, уши прижали. Слушаем меня внимательно. Мама спит. Кто пискнет — останется без сладкого. Вопросы есть?

Пьер, дежуривший в коридоре, с трудом сдерживал улыбку, наблюдая за этой картиной через приоткрытую дверь.

Дом функционировал как идеальный швейцарский механизм. Я перевернулась на другой бок, чувствуя сквозь сон абсолютный покой. Лавандовая крепость была в полной безопасности, удерживаемая силами наших повзрослевших детей, пока её главный защитник мчался обратно по трассе из Марселя.

(От лица Люсьена)**

Массивные наручные часы показывали начало первого ночи, когда мой внедорожник бесшумно остановился у главного входа. Встреча в Марселе затянулась из-за обнаглевших портовых чиновников, но короткого разговора по понятиям Деверо хватило, чтобы все бумаги были подписаны, а проблемы решены раз и навсегда.

Я вошёл в холл, снимая тяжёлое тёмное пальто. В особняке царила абсолютная, звенящая тишина. Пьер, дежуривший у лестницы, коротко кивнул мне, без слов давая понять: всё чисто, происшествий нет.

Я поднялся на второй этаж и первым делом заглянул в нашу спальню. Ди спала крепко и безмятежно. Её лавандовый силуэт мирно очерчивался под мягким пледом, прямые шёлковые волосы рассыпались по подушке. Рядом с кроватью тут же бесшумно поднялся Оникс, преданно ткнувшись носом в мою ладонь. Я ласково потрепал пса по загривку, проверяя дыхание жены, и тихо прикрыл дверь. Моя лаванда была в покое.

Но стоило мне начать обход детских комнат, как на моих губах появилась редкая, тёплая улыбка. Наш прайд сегодня явно переутомился, охраняя покой мамы.

В художественной студии Амели горел приглушённый свет ночника. Девятилетняя дочь уснула прямо на маленьком диванчике у окна, сжимая в руке испачканную в лиловой краске кисть. Рядом на полу сидел Бандит, преданно охраняя её сон. Я осторожно забрал кисточку из её пальцев, легко подхватил дочь на руки и перенёс в её кровать, бережно укрыв одеялом. Бандит тенью скользнул следом, устраиваясь в ногах.

На веранде, прямо за столом, заваленным чертежами и правилами дорожного движения, спал Матье. Тринадцатилетний чемпион уткнулся лицом прямо в раскрытую тетрадь, его широкие плечи мерно вздымались. Будущий вожак так усердно грыз гранит науки, что вырубился на месте. Я усмехнулся, подошёл со спины и аккуратно поднял повзрослевшего, тяжёлого сына. Перенеся его в спальню, я уложил его и на секунду задержал руку на его плече — порода Деверо росла надёжной опорой.

Самая интересная картина ждала меня в гостиной на первом этаже. Четырёхлетняя Эва спала прямо на ковре у камина, окружённая плотным кольцом из плюшевых зайцев. Маленькая принцесса умудрилась уснуть в обнимку с огромной коробкой леденцов, которые она, судя по всему, конфисковала у того мальчика в садике в качестве трофея.

Я опустился на одно колено, бархатно и тихо рассмеявшись. Забрав коробку, я аккуратно взял перепачканную в сахаре малышку на руки. Эва что-то смешно пробормотала во сне, крепче хватаясь за воротник моей чёрной рубашки, но не проснулась. Я отнёс её в розовую детскую, уложил среди подушек и убрал упавшую на лоб тёмную кудряшку.

Вернувшись в нашу спальню, я наконец сбросил напряжение тяжёлого дня. Я лёг на кровать, и моя огромная горячая ладонь привычно легла на большой живот Ди. Малыши внутри, словно почувствовав моё возвращение, ответили мягким, приветственным толчком. Все дети были на своих местах, лавандовая крепость спала, и под защитой Ледяного Льва этот покой был абсолютно нерушим.