Границы дозволенного

Дверь за девчонками Белькур захлопнулась, и в гостиной наконец-то установилась та тишина, которой мне не хватало с самого Парижа. Без истерик, без глупых попыток охраны Монклера доказать мне свою преданность, за которую они чуть не поплатились головами прямо у ворот.

Я медленно подошёл к дивану, глядя на девчонку, которая умудрилась перевернуть весь мой чётко просчитанный график к чертям. Давина лежала среди подушек, бледная, с разметавшимися по белому шёлку длинными каштановыми волосами. В её карих глазах всё ещё горел тот упрямый, дикий огонёк Монклеров, но сейчас, запертая в собственном теле из-за раненой ноги, она была полностью в моей власти. И она это понимала.

— Твои защитницы ушли, Давина, — я опустился на край дивана, чувствуя, как матрас прогибается под моим весом. — Больше никто не прикроет тебя от меня.

— Ты не посмеешь ничего сделать, Люсьен. Мой брат... — её голос дрогнул, но подбородок взметнулся вверх. Забавная. Гордая.

— Твой брат далеко. А я здесь. И ночью ты умоляла меня остаться не просто так, Ди, — я протянул руку, перехватив её тонкое запястье. Пульс под моими пальцами забился как сумасшедший, подтверждая её страх... и её желание.

Я потянул её на себя, заставляя приподняться на подушках, игнорируя её слабый вздох сопротивления. Мои пальцы скользнули выше по её предплечью, зарываясь в шелковистые пряди волос на затылке, фиксируя её голову. Я наклонился так близко, что видел, как расширились её зрачки, отражая моё собственное потемневшее отражение.

— Ты бежала от меня через всю Францию, кудрявая, — выдохнул я ей прямо в губы, намеренно напоминая о её утреннем побеге. — Но от себя не убежишь.

Когда мои губы накрыли её, это не было мягким поцелуем. Это было утверждение права владения. Жёстко, собственнически, заставляя её раскрыться под моим напором. Давина тихо выдохнула мне в рот, её ладони инстинктивно взлетели к моим плечам, сначала пытаясь оттолкнуть, но уже через секунду её пальцы судорожно впились в ткань моей синей рубашки, утягивая меня глубже в этот омут.

Я перехватил обе её руки одной ладонью, фиксируя их над её головой, пока вторая рука скользила вниз, очерчивая изгиб её талии сквозь тонкую ткань домашнего платья. Кожа под моими пальцами была горячей, влажной от подступившего возбуждения. Каждый её судорожный вздох, каждый беззащитный всхлип, срывающийся с её губ, только сильнее срывал во мне стопоры.

Я спустился поцелуями к её шее, покусывая чувствительную кожу у самого уха, заставляя её мелко дрожать под моим телом.

— Люсьен... нога... — хрипло, едва слышно прошептала она, запрокидывая голову.

— Я помню, маленькая. Я буду аккуратен, — мой голос звучал непривычно низко, сорванно.

Я осторожно раздвинул её колени, устраиваясь между ними, бдительно следя за тем, чтобы не задеть забинтованную правую ступню. Весь её напускной холод растаял, сгорая в том самом огне, о котором её предупреждала подруга. Когда я медленно, до предела натягивая нервы, вошёл в неё, Давина закусила губу, сдерживая громкий стон, и её пальцы мертвой хваткой впились в мои плечи.

Внутри неё было тесно и горячо, она сжимала меня так, что контролировать себя становилось почти невыносимо. Я двигался неторопливо, глубоко, ловя каждый её прерывистый вдох и меняющийся взгляд карих глаз. Её тело полностью подчинялось моему ритму, подстраиваясь, требуя большего, вопреки всей логике и вражде наших семей.

Вспышка её оргазма накрыла нас одновременно — она судорожно сжалась вокруг меня, выгибаясь навстречу, и я, потеряв последние остатки своего хвалёного контроля, излился глубоко внутри неё, накрывая её губы финальным, удушающим поцелуем.

Спустя несколько минут я лежал рядом, прижимая её к своей груди и чувствуя, как её бешеное сердце постепенно замедляет свой ход. Мои пальцы мерно перебирали её длинные каштановые волосы. Она молчала, уткнувшись носом в мою шею, полностью раздавленная собственной капитуляцией.

— Теперь ты моя, Давина, — тихо произнёс я в полумрак гостиной, сжимая её талию чуть крепче. — И никакой Париж тебя у меня не отнимет.

Дыхание Давины постепенно выравнивалось. Она лежала неподвижно, спрятав лицо у меня на груди, словно надеялась, что если не будет смотреть на меня, то всё случившееся покажется ей сном. Мои пальцы продолжали медленно, машинально прочесывать её длинные каштановые пряди, ощущая приятную прохладу шёлковых волос.

Я понимал, что сейчас в её голове идёт настоящая война — гордость Монклеров отчаянно боролась с тем фактом, что она только что полностью растворилась в моих руках. Чтобы избавить её от этого удушающего чувства вины и дать перевести дух, я слегка отстранился.

Давина инстинктивно натянула край легкого пледа до самого подбородка, укутываясь в него, как в броню. В её карих глазах застыло странное, растерянное выражение, но былого страха там уже не было. Она выглядела сонной и бесконечно уставшей.

— Лежи, — негромко сказал я, поднимаясь с дивана.

Я быстро привёл себя в порядок, застегнул пуговицы на синей рубашке и огляделся. На журнальном столике лежал пульт от огромной плазменной панели, висевшей на противоположной стене гостиной. Нам обоим нужно было отвлечься от звенящей тишины, которая снова начала заполнять комнату.

Я взял пульт, включил экран и наугад выбрал какой-то старый французский детектив — из тех, что крутят по кабельному в преддверии вечера. Приглушив звук, чтобы он не раздражал, я вернулся к дивану.

Давина молча наблюдала за моими движениями. Я сел у неё в ногах, аккуратно устроив её здоровую левую ногу у себя на бедре, а раненую правую, обмотанную свежими бинтами, устроил на мягкой подушке так, чтобы она не отекала. Под моим весомым взглядом она не стала протестовать.

— Спасибо, — едва слышно прошептала она, кивнув на ногу.

Я ничего не ответил, лишь слегка сжал её лодыжку через ткань пледа, переводя взгляд на экран, где сменялись кадры залитых дождём парижских улиц. Контраст с нашей залитой солнцем южной виллой был разительным.

Через пару минут на диван бесшумно запрыгнул Бандит. Енот, учуяв, что обстановка в доме наконец-то стала мирной, по-хозяйски протопал мимо меня, смешно щекоча своими лапками мои пальцы, и устроился прямо посредине — между мной и Давиной. Он свернулся плотным клубком, уткнув нос в свой пушистый хвост, и принялся преданно коситься на мерцающий телевизор, словно тоже понимал сюжет.

Давина тихо, едва слышно рассмеялась, глядя на зверя. Этот короткий смешок наконец-то разрушил остатки тяжёлого напряжения между нами. Она расслабилась, глубже зарываясь в подушки, и тоже уставилась на экран.

За окном гостиной солнце медленно опускалось к горизонту, окрашивая море в багровые и золотистые тона. А здесь, внутри, мы просто сидели втроем в абсолютном покое, отрезанные от всего мира, от вендетты наших семей и от неизбежного шторма, который ждал нас в Париже. Я смотрел на профиль Давины, на то, как утреннее упрямство на её лице сменилось мягким умиротворением, и впервые за долгое время чувствовал, что всё идёт именно так, как я задумал.

Фильм лениво шёл своим чередом, наполняя комнату негромкими французскими диалогами и шумом нарисованного на экране дождя. Бандит в это время завозился, перевернулся на бок и сладко зевнул, забавно вытянув свои крошечные лапки в сторону моего бедра.

Я перевёл взгляд с экрана на этого полосатого наглеца, который ещё утром готов был застрекотать меня до смерти, а сейчас спал так безмятежно, будто мы были лучшими друзьями. В Париже моя жизнь была подчинена строгому порядку, цифрам и жёсткому контролю, и появление в ней этого дикого существа казалось чем-то из параллельной вселенной.

— Откуда он вообще у тебя взялся? — негромко спросил я, нарушая тишину. На мгновение я перевёл взгляд на Давину, всматриваясь в её расслабленное лицо. — Енот в центре Парижа — это последнее, что ожидал увидеть мой человек, когда следил за твоими окнами.

Давина повернула голову к подушке, её карие глаза блеснули мягким, тёплым светом. Прямая каштановая прядь упала ей на щеку, и она лениво заправила её за ухо.

— Я нашла его прошлой осенью, — тихо, с лёгкой улыбкой ответила она, переводя взгляд на спящего любимца. — Был жуткий ливень, а он, совсем крошечный, застрял в водосточной трубе прямо за углом моей кондитерской. Так жалобно пищал... Я не смогла пройти мимо. Забрала, отогрела, выкормила из пипетки. Леон тогда тоже крутил пальцем у виска и говорил, что я сумасшедшая.

— Твой брат в чём-то был прав, — с лёгкой, едва заметной усмешкой отозвался я, снова переводя взгляд на зверя. — Дикое животное в квартире — сомнительное удовольствие.

— Он не дикий, он просто очень преданный, — мягко возразила Давина, и в её голосе послышались прежние упрямые нотки. — И, как видишь, он отлично разбирается в людях. Раз уж взял у тебя бананы, значит, посчитал, что ты не такой уж и безнадёжный дьявол, Деверо.

Я тихо хмыкнул, протянул руку и аккуратно, едва касаясь, провёл указательным пальцем по пушистой макушке Бандита между ушей. Енот сквозь сон умилительно повёл носом и тихонько заурчал, одобряя ласку.

— Ему просто повезло, что у меня было хорошее настроение, кудрявая, — отозвался я, возвращаясь взглядом к её лицу. — И тебе, кстати, тоже.

Давина тихо фыркнула на моё замечание, но спорить не стала. Её взгляд опустился на мою руку, которая всё ещё лениво поглаживала Бандита. Закатное солнце, пробиваясь сквозь жалюзи, ложилось ровными золотистыми полосами на мою кожу, отчётливо выделяя контуры тёмных татуировок, сбегающих от предплечья к самому запястью.

Я заметил, как её карие глаза с любопытством изучают замысловатые переплетения линий и острые углы узоров. Тонкая ткань её домашнего платья слегка колыхнулась, когда она поудобнее перехватила край пледа.

— А они что значат? — негромко спросила Давина, кивнув на мои руки. Она приподняла голову с подушки, и её длинные, прямые каштановые волосы шелковистым каскадом соскользнули на плечо. — Ну, твои татуировки. Я никогда не спрашивала... Да и в Париже ты всегда в безупречных костюмах, застёгнутый на все пуговицы. А сейчас...

Она осеклась, видимо, вспомнив, при каких обстоятельствах эти самые пуговицы на моей рубашке оказались расстёгнуты всего полчаса назад. На её щеках снова выступил едва заметный румянец.

Я перевёл взгляд на своё запястье. Плотные чёрные узоры, каллиграфические надписи на латыни и старые символы синдиката — на моем теле была записана вся история восхождения Деверо. Каждая линия стоила кому-то жизни, а мне — остатков прежней иллюзии безопасности.

— Это не просто картинки для красоты, Давина, — спокойно ответил я, поворачивая ладонь внутренней стороной вверх, чтобы ей было лучше видно. — В нашем мире каждый рисунок — это клеймо. Мои татуировки — это хроника. Здесь даты, когда я официально принял дела холдинга, знаки отличия нашей семьи и... напоминания о тех, кто совершил ошибку, перейдя мне дорогу.

Давина слегка вздрогнула, уловив ледяной тон в моем голосе, но взгляда не отвела. Напротив, она медленно протянула свою тонкую, аккуратную ладонь из-под пледа и осторожно, самыми кончиками пальцев, коснулась моей кожи чуть выше запястья, там, где узор уходил под подвёрнутый рукав синей рубашки.

Её прикосновение было невесомым, прохладным и удивительно контрастировало с той жёсткой символикой, которую она изучала.

— И тебе не хотелось когда-нибудь... смыть всё это? Забыть? — тихо, почти интимно спросила она, глядя, как её пальцы очерчивают контур старого шрама, перечёркивающего одну из надписей.

Я перехватил её пальцы, мягко, но крепко сжимая их в своей руке.

— Из этого бизнеса нельзя уволиться, Ди, — ответил я, заставляя её посмотреть мне прямо в глаза. — И смыть это невозможно. Это моя кожа. Моя жизнь. И теперь, хочешь ты того или нет, это часть и твоей жизни тоже.

В этот момент, разрушая установившуюся между нами хрупкую интимность, тишину гостиной разрезал резкий, настойчивый звук. Мой личный телефон, оставленный на журнальном столике, вибрировал и светился, заполняя комнату требовательной, чужой мелодией.

Давина вздрогнула и мгновенно отняла свои пальцы из моей руки, словно её застигли на месте преступления. Её карие глаза выжидающе уставились на экран, а длинные прямые волосы скользнули по плечам, когда она напряжённо замерла среди подушек. Даже Бандит недовольно повёл ушами и приоткрыл один глаз.

Я нахмурился. Мой личный номер знали единицы, и в это время звонить могли только по экстренному вопросу. Я потянулся, взял мобильный и взглянул на светящийся дисплей.

На экране высветилось имя, от которого по моей спине прошёл привычный, контролируемый холод.

*Амели.*

Моя законная жена. Женщина, с которой нас связывал исключительно холодный, расчётливый брак по расчёту между двумя влиятельными кланами Парижа. Женщина, которая прямо сейчас в столице плела интриги против Монклеров и чьё лицо Давина только что видела в своём ночном кошмаре.

Я краем глаза заметил, как изменилось лицо Давины. Она успела прочитать имя на дисплее до того, как я перевернул телефон экраном вниз. Вся та мягкость, которая только что окутывала её, мгновенно испарилась. Её взгляд стал отчуждённым, холодным, а губы плотно сжались. Реальность парижских разборок и моего штампа в паспорте безжалостно ворвалась в наш уединённый южный залив.

Телефон продолжал настойчиво вибрировать в моей руке.

Я неторопливо поднялся с дивана, бросив на Давину короткий, тяжёлый взгляд, требующий от неё оставаться на месте.

— Мне нужно ответить, — сухо произнёс я, проводя пальцем по экрану и принимая вызов.

Я развернулся и зашагал к противоположному концу гостиной, поближе к панорамным окнам, выходящим на террасу, чтобы Давина не слышала деталей разговора.

— Слушаю, Амели, — ледяным, деловым тоном произнёс я в трубку, закладывая свободную руку в карман брюк.

— Люсьен, — раздался на том конце провода резкий, высокомерный голос жены, в котором отчётливо сквозило раздражение. — Какого чёрта твой частный вертолёт делает на юге? Мне сказали, ты бросил все дела в холдинге и улетел. Надеюсь, ты не тратишь своё время на ту жалкую кудрявую девчонку Монклер, которая сбежала из Парижа поджав хвост? У нас здесь назревает сделка с министерством, а тебя нет на месте.

Я обернулся через плечо. Давина сидела неподвижно, укутавшись в плед по самый подбородок, и смотрела прямо перед собой, полностью отгородившись от меня. Бандит тихонько лизал её руку, словно пытаясь утешить.

— Мои передвижения тебя не касаются, Амели, — тихо, но с такой угрозой в голосе ответил я, от которой моя жена на том конце провода на секунду замолчала. — Занимайся делами в Париже и не смей совать нос в то, что я делаю на юге. Я вернусь, когда посчитаю нужным.

Я сбросил вызов, даже не выслушав её ответ, и выключил звук на телефоне. Повернувшись обратно к дивану, я понял, что этот звонок только что сжёг дотла всё то мимолётное доверие, которое мы так трудно выстраивали последние часы.

— Так значит, я для твоей жены просто «жалкая девчонка Монклер»? — её голос прозвучал на удивление тихо, но в этой тишине звенела такая яростная, удушающая обида, что воздух в гостиной мгновенно стал свинцовым.

Давина резко, одним рывком сбросила с себя плед. В её карих глазах, ещё минуту назад тёплых и сонных, сейчас полыхал настоящий пожар. Лицо было бледным, а на щеках горели пунцовые пятна от подступивших слёз и унижения.

— Давина, успокойся. Амели несёт чушь, которая тебя не касается, — жёстко отрезал я, делая шаг к дивану.

— Не касается?! — она буквально задохнулась от возмущения, перебивая меня. — Она твоя жена, Люсьен! Твоя законная жена в Париже! А я здесь... Боже, какая же я дура!

Забыв обо всём на свете, о лопнувших швах, о боли и о том, что она едва может наступать на ногу, Давина резко спустила ноги с дивана. Бандит испуганно отпрыгнул в сторону, вздыбив шерсть.

— Сиди, куда ты собралась?! — рявкнул я, теряя терпение и бросаясь к ней, чтобы перехватить.

— Не трогай меня! Слышишь? Не подходи ко мне! — истерически закричала она, наотмашь ударив меня по руке, когда я попытался схватить её за плечо.

Она проявила какую-то безумную, адреналиновую силу. Наступая на пятку раненой ноги и практически прыгая на левой, Давина яростно рванулась прочь из гостиной. Её длинные прямые каштановые волосы диким шелком взметнулись по спине. Она буквально долетела до двери гостевой ванной комнаты, расположенной в глубине первого этажа, и ворвалась внутрь.

Раздался оглушительный хлопок двери, а следом — резкий, щелкающий звук поворачивающегося замка.

Я за секунду оказался у двери и с силой ударил ладонью по деревянной обшивке.

— Давина! Открой эту чёртову дверь! — крикнул я, едва сдерживая глухое бешенство. — Ты разорвёшь швы в третий раз, и я лично запру тебя в постели, плевав на твоего доктора! Открой!

— Убирайся, Деверо! — донёсся из-за толстой двери её сорванный, дрожащий от рыданий голос. — Уезжай к своей Амели, возвращайся в Париж! Оставь меня в покое! Я ненавижу тебя! Слышишь? Ненавижу!

Вслед за её криком раздался сильный шум включённой воды — Давина намеренно открыла краны на полную мощность, чтобы заглушить собственные всхлипы и отсечь меня от своего мира.

Я остался стоять в тёмном коридоре, сжав кулаки до белизны в костяшках. Чёртовы Монклеры с их импульсивной, бешеной кровью. Из-за одного звонка из Парижа она снова возвела между нами стену, и на этот раз штурмовать её было в разы опаснее.

Шум воды в ванной продолжал глухо бить по барабанным перепонкам. Я стоял у двери, чувствуя, как внутри закипает тяжёлая, холодная ярость. Давина заперлась там, поддавшись своим дурацким эмоциям, и упрямо игнорировала любые доводы разума. Но больше всего меня бесило то, что Амели умудрилась достать нас даже за сотни километров от Парижа.

Я развернулся, покинул тёмный коридор и вернулся в гостиную. Мой телефон, брошенный на столик, снова коротко завибрировал. На этот раз это был не звонок. Пришло уведомление из закрытого мессенджера.

Я взял мобильный, разблокировал экран и нахмурился. Сообщение было от моего начальника службы безопасности в Париже. К нему был прикреплён скриншот перехвата личной переписки Амели за последние несколько минут.

Я открыл изображение, и мои челюсти сжались до хруста.

Моя законная, дорогая жена, не сумев добиться от меня ответов по телефону, решила действовать проверенным, грязным способом. Она нашла личный, скрытый номер Давины — тот самый, который Монклер использовала здесь, на юге, чтобы связываться только с братом и подругами.

На скриншоте светился текст, который Амели отправила Давине ровно две минуты назад:

> *«Послушай меня сюда, маленькая дрянь. Ты думаешь, что если Люсьен прилетел на твою виллу, ты чего-то стоишь? Для него ты просто развлечение, способ уколоть твоего никчёмного брата Леона и забрать кондитерский бизнес Монклеров за бесценок. Поиграет и бросит в грязь, откуда ты и вылезла. Если ты не исчезнешь из его жизни сама до конца недели, я лично уничтожу репутацию твоей семьи в Париже. Отчёты Адриана окажутся в прессе, а твой брат отправится за решётку. Сиди на своем юге и не смей открывать свой рот, дешёвка».*

— Тварь, — сквозь зубы процедил я, чувствуя, как пальцы едва не ломают корпус дорогого смартфона.

Теперь мне стало абсолютно понятно, почему Давина так резко сорвалась. Она не просто услышала женский голос в трубке — она прочитала эти отвратительные, прямые угрозы на своём экране, сидя в гостевой ванной. Амели перешла все возможные границы, посмев угрожать женщине, которую я уже мысленно отметил как свою. И, что хуже всего, она ударила по самому больному месту Давины — по её семье и по Леону.

В коридоре послышался щелчок. Шум воды в ванной наконец стих.

Я медленно убрал телефон в карман брюк и пошёл обратно, готовый выбить эту чёртову дверь, если Давина не выйдет сама. Но дверь открылась.

Давина стояла на пороге, крепко держась за косяк, чтобы не упасть. Её длинные прямые каштановые волосы были слегка влажными у лица, глаза покраснели от слёз, но в них больше не было беззащитной растерянности. В её руках был зажат её собственный телефон. Она смотрела на меня с такой дикой, леденящей ненавистью, какую я редко видел даже у её брата.

— Это твоя семья, Деверо? — её голос сорвался на опасный, звенящий шепот. Она швырнула свой мобильный прямо мне в грудь. — Смотри, что пишет твоя жена! Смотри! Ты прилетел сюда защитить меня или просто добить вместе с ней?!

Я поймал телефон Давины у самой груди. Экран всё ещё светился, безжалостно отображая каждое слово из сообщения Амели. Я скользил глазами по строчкам, и в коридоре становилось так тихо, что было слышно, как Бандит на цыпочках выходит из гостиной, чувствуя, что воздух между нами сейчас рванёт.

— Давина, — мой голос опустился до опасного, глухого рокота. Я сделал шаг вперёд, сжимая её телефон в ладони так, что пластик жалобно хрустнул. — Посмотри на меня.

— Не подходи! — она попыталась отшатнуться назад в ванную, но я не дал ей этого сделать.

Одним резким движением я перехватил её за талию, прижимая к стене коридора. Бережно, но намертво фиксируя её тело, чтобы она снова не наступила на измученную ногу. Её карие глаза бешено расширились, в них дрожали слёзы пополам со слепой, неконтролируемой яростью Монклеров. Длинные каштановые волосы шёлковой стеной разлетелись по моим рукам.

— Пусти! Уезжай к ней! Вы стоите друг друга, вы оба чудовища! — она заколотила кулаками по моим плечам, но я даже не шелохнулся.

— Послушай меня сюда, маленькая упрямая дура, — я перехватил её запястья, прижимая их к стене над её головой , как делал это совсем недавно на диване, но сейчас в моих действиях не было страсти — только ледяная, непреклонная трезвость главы синдиката. — Амели не решает ничего. Ни в моей жизни, ни в делах холдинга, ни уж тем более — в твоей судьбе. Она совершила самую большую ошибку в своей жизни, когда решила написать тебе это.

Давина прерывисто, тяжело дышала, глядя на меня снизу вверх. Её губы дрожали, а из уголков глаз всё-таки покатились горячие слёзы, оставляя влажные дорожки на бледных щеках.

— Она уничтожит Леона... Она сольёт отчёты Реми, — задушенно прошептала она, и её сопротивление на секунду сменилось чистым, детским отчаянием. — Наша семья... Люсьен, из-за тебя мы потеряем всё.

Я наклонился к ней так близко, что наши дыхания смешались. Мой взгляд намертво пригвоздил её к месту.

— Никто ничего не сольёт. С этого дня Амели Деверо не имеет доступа ни к одному документу в Париже. Я заблокирую каждый её счёт и каждый её шаг до того, как её самолёт успеет приземлиться во Франции, если она решит дёрнуться, — отчеканил я каждое слово, вливая в неё свою уверенность. — Леон останется на свободе. Твой бизнес никто не тронет. А Амели... Амели очень скоро поймёт, что статус моей жены не защищает от моего гнева.

Давина замерла, вглядываясь в мои тёмные глаза, словно пытаясь отыскать там хоть каплю лжи или сомнения. Её пульс под моими пальцами всё ещё бешено колотился, но я чувствовал, как её напряжённые мышцы начинают медленно расслабляться под моим давлением.

— Ты... ты сделаешь это ради меня? — едва слышно, сорванным шёпотом спросила она.

— Я сделаю это, потому что ты — моя, Давина. А моё никто не смеет трогать. Даже законная жена.