Стриптиз клуб

Эве исполнилось всего три месяца. Наша греческая сказка давно закончилась, и мы вернулись в Прованс, но трещина, расколовшая наш брак в тот злополучный день на вилле, никуда не исчезла. Люсьен изнывал от глухого, ядовитого чувства вины, но проклятый снимок, который кто-то так искусно состряпал, всё ещё стоял между нами невидимой стеной. Мой Лев замкнулся в себе. Его стальной щит, который раньше защищал нашу семью от внешнего мира, теперь вырос между ним и мной.

В этот вечер всё пошло наперекосяк. Мы снова поссорились — глупо, на ровном месте, из-за какого-то пустякового рабочего звонка, который сорвал его посреди семейного ужина. Слова кололи, как ледяные иглы. Люсьен, бледный от сдерживаемой ярости, просто молча забрал ключи от машины, хлопнул дверью и уехал в ночь, оставив меня одну в пустой, гулкой гостиной нашей лавандовой крепости.

Часы на каминной полке лениво отсчитывали полночь. Дети наконец заснули: Матье свернулся калачиком в своей комнате, устав за день от футбольных тренировок, кудрявая Амели тихо сопела в обнимку со своим неизменным розовым единорогом, а маленькая Эва, сытая и спокойная, мирно спала в своей люльке.

Я сидела в кресле у окна, завернувшись в тёплый плед, и невидящим взглядом смотрела на тёмный сад. Оникс преданно лежал у моих ног, изредка поднимая голову и тихо вздыхая, словно разделяя мою тоску. На душе было черно и пусто. Люсьен не отвечал на звонки. Телефон был включён, но трубку никто не брал.

Тишину разорвал резкий, вибрирующий звук моего мобильного. Я вздрогнула и судорожно схватила его с журнального столика, надеясь увидеть имя мужа.

Но на экране светился незнакомый номер. Сердце тревожно сжалось. Я приняла вызов.
— Алло, Давина? — раздался в трубке весёлый, слегка пьяный и шумный женский голос на французском, перекрываемый грохотом басов и криками. — О боже, дорогая, ты должна это видеть! Твой безупречный, святой Люсьен Деверо сейчас сидит в VIP-ложе «Le Privé» в Ницце! Да-да, в том самом элитном стриптиз-клубе! В окружении полуголых девиц и с виски в руке! Вот уж не думала, что наш Ледяной Лев опустится до такого...

Договорить я ей не дала. Пальцы онемели, и я просто сбросила вызов, уставившись в потемневший экран.
«Le Privé». Стриптиз-клуб. Люсьен.
Каждое слово застревало в горле раскалённым осколком. Тот самый мужчина, который клялся мне в вечной верности, который держал меня за руку в родзале и плакал от нежности, сейчас топил свою злость и гордость в дешёвом блеске неоновых огней, глядя на танцы чужих женщин. Пока я здесь, одна, баюкаю его трёхмесячную дочь и пытаюсь склеить то, что он сам же и разбил.
Слёзы, горячие и горькие, обожгли щёки. Внутри меня что-то окончательно, с сухим треском надломилось. Я посмотрела наверх, где спали наши прекрасные, ни в чём не повинные дети. Матье, Амели, крошка Эва... Ради них я была готова терпеть его холодность, его замкнутость, его суровый нрав. Но это? Это было чертой, за которую мой Ледяной Лев переступил, даже не задумываясь о том, какую боль причиняет.

Я медленно поднялась с кресла, подошла к детской люльке и опустила руку на тёплый животик спящей Эвы. Мои прямые волосы упали на лицо, скрывая новые слёзы.

— Ничего, моя маленькая... Мы справимся, — тихо, едва слышно прошептала я в темноту палаты.

Люсьен Деверо мог бежать куда угодно, мог сжигать свою жизнь в клубах и прятаться за своей гордостью. Но возвращаться ему теперь было некуда. Лавандовая крепость, которую он так долго строил, этой ночью закрыла свои ворота. Навсегда.

Остаток ночи прошёл как в тумане. Я так и не сомкнула глаз, сидя в кресле у люльки Эвы. Каждые полчаса внутри всё сжималось от глухой, тупой боли, смешанной с подступающей тошнотой. Перед глазами стояла одна и та же картина: неоновые огни, полуголые девицы и Люсьен — мой Люсьен, который ещё недавно целовал мои пальцы в родзале, а теперь променял нашу семью на дешёвое шоу в Ницце.

Около четырёх утра Оникс у дверей гостиной вдруг глухо заворчал и поднял уши. На подъездной дорожке послышался знакомый тихий рокот мотора. Приехал.

Я медленно поднялась, поправила шёлковый халат и вышла в прихожую. Лицо было каменным, слёзы высохли, оставив лишь выжженную пустыню внутри.

Входная дверь тихо приоткрылась. Люсьен вошёл в дом небрежной, слегка уставшей походкой. Куртка расстёгнута, воротник рубашки смят. Стоило ему сделать шаг на паркет, как до меня донёсся шлейф чужого, приторно-сладкого женского парфюма вперемешку с запахом дорогого табака и алкоголя. В тёмных глазах мужа, когда он увидел меня, на секунду промелькнула тень вины, но он тут же привычно закрылся своим ледяным щитом.

— Ты почему не спишь? — его низкий голос слегка охрип. Он потянулся, чтобы снять куртку, но я даже не двинулась с места.

— Как съездил, Люсьен? — тихо, без единой эмоции спросила я. Мой голос звучал чужой, пугающе ровный. — В «Le Privé» хорошая музыка? Напитки? Танцовщицы?

Люсьен замер. Его руки опустились, а брови резко взлетели вверх. Взгляд мгновенно потяжелел, на скулах заиграли желваки. Он понял, что я всё знаю.

— Ди, это не то, что ты думаешь, — глухо процедил он, делая шаг ко мне. — Я просто поехал выпить с парнями. Мне нужно было заглушить этот ад в голове...

— Выпить? В VIP-ложе стриптиз-клуба, пока твоей младшей дочери всего три месяца?! — мой голос сорвался, эхом взлетая под высокие своды прихожей. Я сделала шаг назад, не позволяя ему приблизиться. — Пока я здесь одна с тремя детьми пытаюсь вытащить нас из того дерьма, в которое ты нас втоптал своей ревностью?! Пока Матье и Амели вздрагивают от каждого твоего крика?!

— Давина, замолчи! — рявкнул он, теряя остатки контроля. Его лицо потемнело от ярости. — Ты сама устроила этот ад! Тот снимок из Парижа... я до сих пор задыхаюсь от мысли, что ты...

— Тот снимок — фальшивка! И ты это прекрасно знаешь, просто твоя упрямая, эгоистичная гордость не может это признать! — закричала я, чувствуя, как внутри закипает ответная, дикая обида. — Тебе проще верить грязи из интернета и топить свою злость в стриптиз-клубах, чем посмотреть мне в глаза! Ты предал меня, Люсьен. Сегодня ночью ты разрушил всё, что у нас было.

— Я ничего не делал там, Ди! Я просто пил! — его крик едва не перешёл на рык, он со всей силы ударил кулаком по стене рядом со шкафом. — Я не прикасался ни к кому!

— Мне плевать, прикасался ты или нет. Сам факт того, что ты поехал ТУДА, оставив меня здесь — это точка.

В этот момент сверху, со стороны детских комнат, послышался сонный, испуганный плач Амели:
— Мама?.. Папа?.. Почему вы опять ругаетесь?

Мы оба осеклись. Люсьен тяжело дышал, глядя на меня со смесью ярости и внезапно проступившего, дикого отчаяния. Но во мне больше не осталось жалости.

Я повернулась к лестнице, даже не взглянув на него.
— Больше ты в мою спальню не войдёшь, Деверо. Завтра утром ты забираешь свои вещи и уезжаешь из этого дома. С детьми я буду говорить сама.

Я быстро пошла вверх по ступеням к плачущей дочке, оставляя Ледяного Льва одного внизу, среди осколков нашей когда-то нерушимой лавандовой крепости.

Оставшаяся часть ночи превратилась в сплошной кошмар. Я сидела на краю кровати Амели, бережно гладила её по кудряшкам и шептала какие-то глупые, успокаивающие сказки, пока малышка наконец снова не заснула, крепко прижимая к себе розового единорога. Эва в своей люльке тревожно кряхтела, словно чувствуя витавшее в воздухе напряжение. Мои прямые волосы падали на лицо, собирая слёзы, которые я больше не пыталась сдерживать.

Внизу было тихо. Ни шагов, ни звука захлопывающейся двери. Люсьен остался в гостиной.

Утром, едва первые лучи солнца коснулись верхушек лавандовых кустов за окном, я спустилась вниз. В доме стояла удушающая, мёртвая тишина. Люсьен сидел на том же диване, в той же помятой рубашке, пахнущей табаком и чужими сладкими духами. Перед ним на столике стоял пустой стакан из-под виски. Его тёмные глаза были воспалёнными, а лицо казалось серым и осунувшимся, словно он постарел на десять лет.

Стоило мне войти, он резко поднял голову. В его взгляде уже не было ярости — там застыла глухая, леденящая паника зверя, который понял, что капкан захлопнулся.

— Ди... — его голос был настолько хриплым, что больше походил на шелест. Он попытался подняться. — Давина, давай без этого. Ночью я... я погорячился. Да, я ублюдок, что поехал туда. Но я клянусь тебе памятью матери, я ни к кому не прикоснулся. Я просто сидел в углу и глушил виски. Мне казалось, что я схожу с ума от этих мыслей. Пожалуйста...

— Твои вещи уже собраны, Люсьен. Я попросила охрану перенести их в гостевой домик у ворот, — перебила я его. Мой голос звучал пугающе спокойно, без единой интонации. Внутри меня словно выжгли все эмоции, оставив только холодную, звенящую пустоту. — С сегодняшнего дня ты здесь не живёшь.

Люсьен замер. Его челюсть сжалась так, что на скулах заходили желваки, а пальцы сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Ледяной Лев попытался вернуть свой привычный, жесткий контроль.

— Ты не можешь выставить меня из моего собственного дома, Давина, — процедил он, и в его голосе снова звякнула опасная сталь. — Я Деверо. И это моя семья. Ты наказываешь меня за то, чего я не совершал.

— Твой дом там, где твоя верность и твоё уважение к жене, — я посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда ни на секунду. — Ночью ты променял нас на VIP-ложу. Ты оставил меня одну с тремя детьми, младшей из которых три месяца. Из-за твоего эгоизма Эва чуть не погибла в Греции, но тебе этого мало, ты решил добить то, что осталось. Я больше не верю ни одному твоему слову. Каждое твоё присутствие здесь убивает детей. Посмотри на Матье.

В этот момент на лестнице послышались тихие шаги. Девятилетний Матье стоял на ступенях, крепко держась за перила. Его синие спортивные часы тихо попискивали в утренней тишине. Мальчик смотрел на отца не с прежним восторгом и обожанием, а с глубокой, недетской обидой и разочарованием.

Люсьен перевёл взгляд на сына, и в его глазах впервые промелькнул настоящий, подсознательный страх. Он сделал шаг к лестнице:
— Чемпион...

— Ты опять заставил маму плакать, — тихо, но отчётливо произнёс Матье, делая шаг назад, ближе к детским комнатам. — Ты обещал в Греции, что всё будет хорошо. Ты обещал защищать нас. Зачем ты так?

Это был удар под дых, который окончательно сломал Люсьена. Его плечи заметно опустились. Вся его стальная броня, его гордость холдинга и непреклонность министра рассыпались перед собственным сыном. Он молча перевёл взгляд на меня — долгий, полный дикого, немого отчаяния взгляд, — а затем, ничего не сказав, резко развернулся и быстрыми шагами вышел из дома, оглушительно хлопнув дверью.

Ворота нашей лавандовой крепости закрылись за ним. Мы остались одни.

(От лица Люсьена)

Я стоял у панорамного окна гостевого дома, сжимая в руке стакан с остывшим чёрным кофе. Отсюда, из этого небольшого каменного здания у самых ворот, наша лавандовая крепость казалась чужой, неприступной и смертельно тихой. Прошло трое суток. Трое суток ада, который я устроил себе сам.

Шлейф того проклятого клуба — запах дешёвого табака и приторного парфюма — казался мне теперь клеймом позора. Я заставил охрану перестирать всю одежду, в которой был в ту ночь, но этот запах, казалось, въелся мне под кожу. Запах моей собственной слабости. Моего уязвлённого эго.

Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел взгляд Матье. Мой чемпион. Мой мальчик, который в Греции спас свою мать, пока я, как последний трус, глушил мотор на серпантине. Теперь он смотрел на меня как на врага. А Ди... Её ледяное спокойствие пугало меня больше, чем любые крики и истерики. Когда женщина кричит — она ещё борется. Когда она замолкает и выставляет твои вещи за дверь — это значит, что внутри неё ты уже умер.

Я не мог уехать в Париж. Ноги просто не шли к машине. Я остался здесь, в гостевом домике, как цепной пёс, караулящий у собственных ворот. За последние три дня я не провёл ни одного совещания, сбросил все звонки из министерства и заставил свою службу безопасности перерыть весь даркнет, чтобы найти тварь, которая прислала мне ту фальшивку. И они нашли. Это был заказной вброс от одного из моих бывших конкурентов по портовому бизнесу в Марселе. Чистый, профессиональный монтаж, рассчитанный на мою бешеную, собственническую ревность. И я, как мальчишка, повёлся. Разрушил свою жизнь из-за одного грязного пикселя на экране.

Тишину комнаты нарушил едва слышный, почти бесшумный скрежет у двери. Я резко обернулся, сердце на секунду замерло. Ди?

Но в приоткрывшуюся дверь скользнула огромная, иссиня-чёрная тень. Оникс. Наш канадский чёрный волк, мягко ступая мощными лапами по прохладному полу, прошёл в комнату. Его жёлтые, умные глаза пристально посмотрели на меня. Он не скалился, не рычал — он просто беззвучно подошёл ближе и опустил свою тяжёлую голову мне на колено, издавая тихий, едва различимый горловой звук. Волчья верность, которая не знала человеческих обид.

Я не выдержав, опустился перед ним на колено, зарываясь пальцами в его жёсткую, густую чёрную шерсть на загривке.

— Хоть ты меня не бросил, старый друг... — глухо проговорил я, и мой собственный голос показался мне чужим.

На его массивном ошейнике я вдруг заметил засунутый под кожаный ремень сложенный вчетверо клочок бумаги. Мои пальцы дрогнули, когда я бережно вытаскивал его. Почерк был не Давины. Крупные, ещё слегка неровные буквы Матье.

> *«Папа. Мама сегодня два раза плакала в детской, пока думала, что мы спим. Амели не хочет играть с единорогом. Если ты правда ничего там не делал, почему ты просто сидишь там? Мужчины Деверо не сдаются. Так ты мне говорил».*

Бумага смялась в моей ладони. В груди словно провернули ржавый нож. Мой девятилетний сын учил меня быть мужчиной.

Я поднялся, поправил воротник чистой чёрной рубашки, напоследок потрепал Оникса по густому меху и посмотрел в окно на главный дом. Хватит прятаться. Ледяной Лев может сколько угодно выживать, но сейчас пришло время возвращать свою семью. Даже если мне придётся вымаливать прощение на коленях перед закрытыми дверями своей крепости.

(От лица Давины)

Вечер опустился на Прованс, укутывая лавандовые поля сиреневыми сумерками. В доме было непривычно тихо. Матье у себя в комнате собирал сложный конструктор, Амели уныло листала книжку со сказками, а трёхмесячная Эва наконец уснула после долгого плача из-за коликов. Мои прямые волосы были собраны в небрежный пучок, на плечах — старый уютный кардиган, но тепла он не приносил. Внутри меня всё замерзло.

Оникс, который уходил куда-то на пару часов, тихо вернулся и теперь лежал у камина, положив огромную чёрную морду на лапы. Его жёлтые волчьи глаза внимательно следили за мной.

Раздался негромкий, но уверенный стук в тяжелую дубовую дверь. Сердце сделало болезненный кувырок. Оникс даже не поднял головы — он знал, кто стоит за порогом. Охрана у ворот не посмела бы задержать хозяина, но Люсьен не стал открывать дверь своим ключом. Он ждал.

Я медленно подошла и повернула замок.

Люсьен стоял на пороге. В чистой чёрной рубашке, гладко выбритый, но взгляд... В его тёмных глазах, обычно холодных и непроницаемых, сейчас горело такое отчаянное, голое напряжение, какого я никогда у него не видела. От него больше не пахло тем проклятым клубом — только прохладой вечернего ветра и едва уловимым ароматом его привычного древесного парфюма.

— Ди, — тихо произнёс он. Его низкий голос слегка вибрировал. — Позволь мне войти. Пожалуйста. Нам нужно поговорить без криков. Ради детей. И ради нас.

Я отступила в сторону, пропуская его, но осталась стоять у стены, скрестив руки на груди. Дистанция между нами сейчас казалась непреодолимой.

Люсьен прошёл в гостиную, остановился у камина и обернулся ко мне. Он вытащил из кармана распечатанный лист бумаги и флешку, аккуратно положив их на журнальный столик.

— Это отчёт моей службы безопасности, — глухо сказал он, не сводя с меня пристального взгляда. — Тот снимок из Парижа... Это профессиональный монтаж. Заказ моих конкурентов из Марселя, которые хотели ударить по мне через самое дорогое. Через тебя. Они знали мою безумную ревность и знали, что я потеряю голову. И я её потерял, Ди. Я повел себя как законченный кретин.

Я усмехнулась, и эта усмешка вышла горькой:
— Ты пришёл показать мне, что во всём виноват фотошоп, Люсьен? А в стриптиз-клуб в Ницце тебя тоже конкуренты на вертолёте отвезли? Или туда тебя погнал твой собственный выбор?

Люсьен сделал шаг ко мне, его лицо исказилось от боли. Он протянул руку, но вовремя остановился, не смея коснуться меня без разрешения.

— В клуб меня погнала моя собственная тупость и гордость, — хрипло выговорил он, и его стальные плечи заметно дрогнули. — Мне казалось, что если я останусь в доме, я сожгу всё вокруг своей злостью. Я уехал, чтобы заглушить эту боль виски. Я сидел в той чёртовой ложе один. Клянусь тебе, Ди, клянусь нашей новорождённой дочерью — я ни к кому не прикоснулся, ни одна девка не подошла ко мне ближе, чем на пять метров. Мои парни из охраны стояли у дверей ложи, они подтвердят каждое моё слово.

Я молчала, глядя на него. Из моих глаз снова покатились слёзы, медленно стекая по щекам.

— Дело не в том, прикоснулся ты или нет, Лев, — тихо прошептала я, с трудом сжимая пересохшее горло. — Дело в том, что ты оставил меня. Снова. Ты сбежал туда, где сверкают неоновые огни, оставив меня здесь одну задыхаться от твоих обвинений. Ты выключил телефон в Греции, когда наша дочь умирала внутри меня, и ты уехал в стриптиз-клуб в Ницце, когда ей исполнилось три месяца. Ты наказываешь меня за грехи, которых я не совершала, и каждый раз разрушаешь наш мир. Я просто... я больше не могу так жить. Я устала бояться твоих вспышек.

Слова Матье из записки явно стояли у Люсьена перед глазами. Мужчина, перед которым трепетали бизнес-платформы Франции, медленно опустился предо мной на одно колено. Он взял мою холодную, дрожащую руку в свои огромные горячие ладони и прижал её к своим губам. Его плечи мелко задрожали.

— Я сломаю этот лёд, Ди. Клянусь тебе, я вырву эту ревность с корнем. Позволь мне вернуться. Не ради того, чтобы просто спать в одной постели, а чтобы доказать тебе... каждый день... что я достоин быть твоим мужем. Не выгоняй меня из лавандовой крепости. Я погибну без вас.

Я смотрела на его склонённую тёмную голову, чувствуя, как внутри моего собственного замёрзшего сердца начинает медленно, с болью таять первая льдинка. Буря утихла, но впереди был долгий путь к тому, чтобы снова научиться верить.