Тайный омут

От лица Сибиль Белькур

В коридоре реанимации стоял удушающий запах корвалола и безысходности. После того как охрана разняла Реми и Тристана, брата увели в отдельную смотровую — зашивать рассечённую губу. Отец рвал и метал,мама плакала у него на плече, а я... я осталась стоять у стеклянных дверей палаты Ди. Мои руки до сих пор крупно дрожали, а медицинский халат казался ледяным от проступившего пота.

Я смотрела на Реми. Он сидел на том же жёстком стуле, низко опустив голову и зарыв пальцы в свои растрёпанные волосы. Его широкие плечи, всегда такие надёжные, сейчас судорожно вздрагивали. Он выглядел полностью раздавленным. И от этого зрелища моё собственное сердце разрывалось на части.

Никто в нашей семье — ни Лора, ни Тристан, ни тем более родители — не знали моей самой главной, постыдной тайны. Я любила Реми Монклера. Любила тихо, безответно и безнадёжно уже очень много лет. С тех самых пор, когда мы были детьми, и он, весёлый и обаятельный, защищал меня от дворовых мальчишек. Для него я всегда была просто Сибиль — тихой и рассудительной младшей сестрой его лучшего друга Тристана, будущим врачом, которая всегда поможет, выслушает и останется в тени.

Каждый раз, когда он улыбался мне в клубе *Minuit* или шутил на совместных ужинах, внутри меня расцветал целый мир. А сейчас... сейчас мне хотелось упасть перед ним на колени, обнять его колени и забрать всю эту страшную, удушающую боль себе. Лишь бы он снова улыбнулся. Лишь бы в его глазах не было этой мёртвой, пугающей пустоты.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях, и тихо толкнула стеклянную дверь палаты Давины. Писк мониторов мгновенно ударил по ушам.

— Реми... — негромко позвала я, сделав несколько шагов по стерильному линолеуму.

Он не пошевелился. Только сильнее сжал пальцы на своей голове. Я осторожно подошла ближе, чувствуя, как от его фигуры буквально веет ледяной, первобытной яростью, смешанной с диким отчаянием. Мне было безумно жаль Тристана, я понимала, какой грех он совершил перед другом, но Реми... Реми сейчас сжигал себя изнутри.

— Уходи, Сибиль, — хрипло, почти беззвучно выдохнул он. — Пожалуйста. Я хочу побыть с ней вдвоём.

Я не ушла. Переборов свой вечный страх показаться навязчивой, я сделала ещё шаг и робко опустила ладонь на его напряжённое, каменное плечо. Под моими пальцами его мускулы были твёрдыми, как сталь.

— Реми, послушай меня, — мой голос дрожал от сдерживаемых слёз, но я старалась говорить мягко, так, как меня учили в медицинском университете. — Ты нужен Ди сильным. Если ты сейчас уничтожишь себя или пойдёшь войной на Деверо без плана — ты погибнешь. А Давине, когда она очнётся, нужен будет старший брат. Живой и сильный брат, который сможет спеть с ней её любимую песню.

Он медленно, очень медленно поднял голову. Его глаза были воспалёнными, красными от слёз и бессонных ночей, а на скулах ходили желваки. Он посмотрел на меня так, словно впервые увидел, и в этом взгляде было столько невыносимого страдания, что у меня перехватило дыхание.

— Она умирает из-за меня, Сиб... — его голос сорвался, и этот сильный, уверенный в себе тридцатилетний мужчина вдруг прижался лбом к моей руке, которую я держала на его плече. — Я оставил её. Я упустил её. А этот ублюдок Деверо... он просто растоптал мою маленькую девочку.

Мои пальцы сами собой зарылись в его тёмные волосы. Я гладила его по голове, глотая горькие слёзы и чувствуя, как моя безответная, огромная любовь к нему смешивается с этой общей, разрывающей наши семьи трагедией. Я была готова на всё ради него. Помочь Тристану, выходить Давину, скрыть любую тайну — только бы удержать Реми Монклера над краем этой бездны.

Писк аппаратов в палате Ди словно отошёл на второй план, заглушённый оглушительным, прерывистым дыханием Реми. Он всё ещё сидел, прижавшись лбом к моей руке, и я физически чувствовала, как его крупное тело содрогается от беззвучных, рвущих грудь рыданий. Весь его привычный пафос, вся эта весёлая, непоколебимая уверенность владельца лучшего клуба Парижа — всё это осыпалось пеплом. Превратилось в прах здесь, у больничной койки сестры.

Я опустилась перед ним на колени прямо на холодный линолеум, напрочь забыв о стерильности и докторских правилах. Мои руки сами, повинуясь какому-то древнему, глухому инстинкту, обняли его за широкие, каменные плечи.

— Ты не виноват, Реми... — шептала я ему прямо в висок, глотая собственные слёзы. — Слышишь меня? Ты не мог этого предвидеть. Никто из нас не мог.

— Я должен был знать, Сиб, — он резко поднял голову, и наши лица оказались так близко, что я почувствовала горячий, горький запах виски и табака, исходящий от него. Его пальцы мёртвой хваткой впились в мои предплечья. От этой близости моё сердце, и без того измученное, сделало судорожный кульбит. — Я же её старший брат. Я обязан был почувствовать, что ей плохо. Что она ломается. А я радовался, как придурок, что Люсьен оставил наш бизнес в покое...

Он замолчал, судорожно сглотнув, и в его глазах, обычно таких тёплых и смеющихся, сейчас плескалась такая пугающая, мёртвая тьма, что мне стало по-настоящему страшно.

— Тристан... — выдохнул он, и на его губах, искусанных до крови, появилась горькая, уродливая усмешка. — Мой лучший друг. Как он мог, Сибил? Как он мог прикоснуться к ней, зная, в каком она состоянии?

— Ему сейчас не легче, поверь мне, — я аккуратно коснулась ладонью его щеки, пытаясь удержать его взгляд на себе, увести его от этих разрушительных мыслей. Его щетина колола мои пальцы, и эта острая осязаемая реальность пьянила меня, несмотря на весь окружающий ужас. — Тристан совершил страшную глупость. Он ненавидит себя. Он позволил отцу зашивать себя без анестезии, Реми... Он хочет этой боли. Он хочет понести наказание. Но если вы сейчас убьёте друг друга, Давине это не поможет.

Реми всматривался в моё лицо, словно искал в нём ответы, которые не мог найти сам. Его дыхание понемногу выравнивалось, но хватка на моих руках не ослабевала. В этот момент между нами не было тайн криминального мира Деверо, не было разбитых лож в *Minuit* — были только мы двое и удушающая боль, с которой он не справлялся в одиночку.

— Ты всегда была самой умной из нас, Сиб, — тихо, с какой-то невыносимой нежностью произнёс он, и его большой палец осторожно стёр слезу с моей щеки. Этот короткий, почти невесомый жест заставил всё внутри меня сжаться от сладкой и одновременно мучительной судороги. — Тихая, правильная... Что бы я сейчас делал без тебя?

Я промолчала, не в силах признаться, что ради этого его взгляда, ради возможности просто стоять вот так рядом и держать его за руку, я готова была пройти через любой ад. Я любила его так сильно, что эта любовь казалась мне болезнью, шрамом, который никогда не затянется.

Реми медленно отпустил мои руки, поднялся и, подойдя к окну, прижался лбом к холодному стеклу, за которым Париж постепенно утопал в предрассветных сумерках. Ливень наконец-то утих, оставляя после себя лишь серую, промозглую сырость.

— Я не трону Тристана, — не обернувшись, глухо произнёс Монклер, и его плечи снова расправились, возвращая ему прежний, опасный вид. — Ради твоих родителей. Ради тебя, Сиб. Но Деверо... Деверо за это заплатит. Каждой каплей крови, которую потеряла Ди.

Я поднялась с колен, поправляя халат, и посмотрела на его одинокий силуэт у окна. Я знала, что впереди нас ждёт настоящая война. Но глядя на Реми, я понимала одно: какую бы сторону он ни выбрал, в какую бы бездну ни решил шагнуть ради мести, я сделаю этот шаг вместе с ним. Даже если он никогда не узнает, что моё сердце уже давно принадлежит ему одному.

Часы на стене реанимации показывали половину седьмого утра, когда в палату тихо зашла Изабель. Моя мама выглядела уставшей, но в её глазах была та твёрдость, которая всегда отличала хорошего хирурга. Она мягко посмотрела на Реми, всё ещё стоявшего у окна, а затем перевела взгляд на меня.

— Реми, Леон приехал сменить тебя, — тихо сказала она, подходя к кровати Давины и проверяя показатели на мониторах. — Ступай. Тебе нужно поспать, съесть хоть что-то. Ты не поможешь сестре, если упадёшь здесь от истощения. Сибиль, дочка, забери его отсюда. Ему нужен воздух.

Реми не стал спорить. У него просто не осталось сил на протест. Он лишь молча подошёл к Ди, коротко поцеловал её в бледный лоб и направился к выходу. Я пошла за ним, на ходу скидывая белый медицинский халат и оставаясь в простых джинсах и лёгком свитере.

Мы вышли на улицу. Париж встречал утро сыростью, умытыми дождём тротуарами и редкими машинами. Реми отказался садиться за руль своего спортивного автомобиля — руки всё ещё заметно дрожали, а разбитые костяшки горели огнём. Мы поймали такси.

— Куда мы едем? — тихо спросила я, когда машина тронулась.

— В *Le Jardin Monclair*, — глухо ответил Реми, откинув голову на кожаное сиденье и прикрыв глаза. — Там в это время ещё никого нет. Только персонал. Я не смогу сейчас сидеть в обычном месте среди весёлых людей, Сиб.

*Le Jardin Monclair* — семейный ресторан Монклеров, элитное и очень красивое место, которое обычно ассоциировалось у меня с семейными праздниками, смехом и роскошью. Но сейчас, когда мы зашли через служебный вход, заведение встретило нас полумраком, перевёрнутыми на столы стульями и тихим шорохом кофемашины на баре. Утренний шеф-повар, увидев бледного, растрёпанного Реми с разбитыми руками и меня, заплаканную, понимающе кивнул и не стал задавать вопросов. Он просто молча принёс нам в самый дальний, скрытый за живыми цветами угол зала большой чайник с крепким чёрным кофе, яичницу и свежие круассаны.

Запах еды показался мне чужим. В горло ничего не лезло. Реми сидел напротив, тупо глядя на чашку, из которой поднимался горький пар.

— Поешь, пожалуйста, — мягко попросила я, пододвигая к нему тарелку. — Реми, тебе нужны силы.

Он вдруг поднял на меня глаза. В тусклом свете утреннего ресторана они казались почти чёрными. Не говоря ни слова, он протянул руку через стол и накрыл мою ладонь своей. Его кожа была горячей, шершавой, и от этого простого прикосновения у меня по спине пробежала дрожь. Моё глупое, влюблённое сердце забилось в каком-то сумасшедшем, рваном ритме.

— Спасибо тебе, Сиб, — тихо, с какой-то несвойственной ему хриплой нежностью произнёс он. — За то, что не ушла. За то, что остановила меня в палате. Если бы не ты... я бы точно натворил глупостей, о которых потом жалел бы всю жизнь. Ты единственная, кто сейчас удерживает меня на плаву.

Я смотрела на его пальцы, переплетённые с моими, и внутри меня боролись два чувства: дикая, разрывающая жалость к его боли и эгоистичное, безумное счастье от того, что в этот страшный час он сжимает именно мою руку.

— Я всегда буду рядом, Реми, — выдохнула я, едва сдерживая новый подступ слёз. — Что бы ни случилось. Ты же знаешь.

Он пристально всмотрелся в моё лицо, словно впервые замечая во мне что-то большее, чем просто «младшую сестру Тристана». Его хватка на моих пальцах стала чуть крепче, и на секунду мне показалось, что в этом пустом ресторане, посреди руин нашей привычной жизни, между нами вспыхнуло что-то новое. Что-то тёплое и опасное, готовое навсегда изменить всё.

Мир вокруг нас словно замер. В полумраке *Le Jardin Monclair* существовали только горячая ладонь Реми, накрывающая мои пальцы, и этот его новый, пристальный взгляд, от которого у меня сладко ныло в груди. Мне казалось, что если я сейчас сделаю вдох чуть громче, то спугну это хрупкое, болезненное волшебство, возникшее между нами среди утреннего пепла.

Вдруг тишину зала бесцеремонно нарушил резкий, звонкий сигнал моего телефона, оставшегося лежать на краю стола.

Я вздрогнула, неохотно отнимая руку от ладони Реми. На экране высветилось имя моей сестры-близняшки. Лора. Реми нахмурился, устало откидываясь на спинку стула и делая первый глоток горького чёрного кофе.

Я разблокировала экран, ожидая худшего — что Ди стало хуже, или что Тристан снова сорвался. Но то, что я увидела на экране, заставило меня буквально остолбенеть. Это было короткое, паническое сообщение, отправленное Лорой явно трясущимися пальцами всего минуту назад:

> *«Сиб, боже, мне конец!!! Я совершила самую страшную глупость в своей жизни. Я переспала с Леоном. Мы были в его квартире, он был сам не свой из-за Ди, мы выпили, и всё просто... завертелось. Сиб, он же Леон Монклер!!! Он меня убьёт, когда остынет, или Реми его убьёт. Что мне делать?! Родители ни в коем случае не должны узнать!»*

Воздух застрял у меня в горле. Я тупо перечитывала строчки, чувствуя, как краска стремительно отливает от моего лица. Лора и Леон? Леон — этот дисциплинированный, суровый, помешанный на контроле фитнес-магнат, который всегда казался каменной скалой? И моя взбалмошная, весёлая сестра-близняшка?

Наши семьи и так трещали по швам после того, что произошло между Тристаном и Давиной в VIP-ложе. Реми только что избил моего брата до полусмерти. А теперь ещё и это? Если Реми или наш строгий отец Оливье узнают, что пока Ди лежит в коме, Лора и Леон переступили черту... это будет окончательный взрыв. Белькуры и Монклеры просто уничтожат друг друга.

— Сиб? Что там? — голос Реми, прозвучавший слишком близко, заставил меня подпрыгнуть на стуле.

Он внимательно смотрел на меня, замечая мою внезапную бледность и то, как сильно задрожали мои пальцы, сжимающие мобильный. Его глаза опасно сузились. После всего пережитого за эту ночь он ждал удара с любой стороны.

— Из клиники? С Давиной что-то? — он уже подался вперёд, готовый сорваться с места.

— Нет! Нет, Реми, с Ди всё в порядке, показатели стабильны, — судорожно соврала я, поспешно блокируя экран и пряча телефон в карман джинсов, молясь, чтобы Лора не додумалась позвонить. — Это... это просто Лора. Она спрашивала, привезла ли я тебе кофе и всё ли тихо. Переживает.

Реми ещё несколько секунд пристально вглядывался в моё лицо, словно пытаясь прочесть мысли, но затем тяжело выдохнул и расслабил плечи, поверив мне.

— Понятно, — глухо отозвался он, снова беря в руки чашку. — Передай ей, что всё нормально. Насколько это вообще возможно.

Я кивнула, натянуто улыбнувшись, а у самой внутри всё буквально кричало от ужаса. Под столом я судорожно набрала Лоре короткий ответ: *«Молчи и уходи оттуда сейчас же. Я скоро буду»*. Тайны в наших семьях росли как снежный ком, и я понимала: если этот нарыв вскроется, моя зарождающаяся, хрупкая связь с Реми сгорит первой.

Реми допил кофе, но напряжение между нами не исчезло — оно трансформировалось во что-то тяжёлое, густое и почти осязаемое. Он смотрел в окно, где разгоралось бледное июльское утро, и в его профиле читалась такая дикая, первобытная усталость, что у меня перехватило дыхание. Страх за Лору, ужас перед тайнами наших семей и моя многолетняя, сводящая с ума любовь к этому человеку смешались в один сплошной оголённый нерв.

— Сиб, мне нужно смыть с себя эту ночь, — глухо произнёс Реми, поднимаясь из-за стола. — Наверху, над рестораном, есть мои личные апартаменты. Пойдём со мной. Я не хочу оставаться один. Меньше всего на свете я хочу сейчас оставаться один.

Я молча поднялась и пошла за ним. Мы поднялись по узкой винтовой лестнице на второй этаж. Его квартира при ресторане встретила нас тишиной и полумраком — тяжёлые шторы были задёрнуты, отсекая дневной свет.

Стоило двери захлопнуться, отрезая нас от всего остального мира, как Реми резко остановился. Он повернулся ко мне, и я увидела, как бешено ходят желваки на его скулах. В его глазах горело то самое отчаяние, которое ломает даже самых сильных мужчин.

— Реми... — тихо позвала я, делая шаг к нему.

Он не ответил. Вместо слов он сделал стремительный шаг вперёд, перехватил меня за талию и с глухим, надломленным стоном прижал к стёганой кожаной панели на стене. Его губы, всё ещё хранившие металлический привкус недавней драки с Тристаном, впились в мои с голодной, сокрушительной яростью.

У меня подкосились колени. Это не было нежным признанием, это была вспышка среди пепла. Реми целовал меня так, словно пытался утопить в этом поцелуе всю свою отцовскую и братскую вину, всю боль за Давину, весь свой рушащийся мир. Мои руки сами взлетели вверх, пальцы намертво вцепились в его тёмные волосы. Я отвечала ему со всей той накопившейся за годы страстью, которую так долго и тщательно прятала под маской «правильной девочки».

— Сиб... боже, Сиб... — хрипел он мне в губы, срывая с моих плеч лёгкий свитер.

Его горячие, разбитые ладони больно впились в мои бёдра, приподнимая и заставляя обхватить его талию. Я тихо ахнула, когда шёлк его простыней коснулся моей спины — в два шага он донёс меня до широкой кровати. Одежда летела на пол в кромешной темноте.

Каждое его движение было быстрым, рваным, рвущим душу наизнанку. Реми брал меня жёстко, на пределе сил, словно пытался физической нагрузкой выжечь из своей головы образ сестры, лежащей на аппаратах ИВЛ. Когда он резко, без предисловий вошёл в меня, я до крови прикусила плечо, сдерживая громкий стон. Это было безумие. Мы оба переступали черту. Наши семьи рушились, Леон спал с моей сестрой, Тристан истекал кровью в смотровой, а мы здесь, в этом полумраке, судорожно цеплялись друг за друга, пытаясь доказать самим себе, что мы ещё живы.

Я выгибалась навстречу его мощным, толчкам, царапая ногтями его широкую спину. Слезы катились по моим вискам, путаясь в волосах. Я любила его. Любила до тошноты, до крика, и сейчас, растворяясь в его рваном темпе, я была готова отдать ему всю свою душу, лишь бы облегчить его страдания хоть на секунду.

Финал накрыл нас одновременно. Реми тяжело, хрипло зарычал, утыкаясь лицом в мою шею, и излился, крепко, до хруста в рёбрах прижимая меня к себе. Его сердце билось о мою грудную клетку как раненый зверь.

Через несколько минут он перекатился на спину, тяжело дыша и глядя в потолок. В комнате снова повисла тишина, но теперь она была другой — густой, пропитанной грехом и нашей общей, новой тайной. Я легла рядом, пряча лицо на его плече, и поняла: обратно дороги нет. Мы окончательно связали наши судьбы узлом, который теперь невозможно развязать.

Реми молчал, и это молчание тяжёлым пластом ложилось между нами. Его грудная клетка всё ещё ходила ходуном, а рука, которая только что сжимала мои бёдра, теперь неподвижно лежала на простыне. Я слышала, как за плотными шторами апартаментов начинает шуметь просыпающийся Париж, но для меня весь мир сузился до этой полутёмной комнаты, до запаха нашего безумия и тепла его тела.

Я приподнялась на локте, позволяя простыне соскользнуть с плеч. Мои длинные волосы спутались, а на коже в районе ключиц уже проступали багровые отметины от его недавних, грубых поцелуев. Я посмотрела на его профиль — резкий, волевой, с искусанными в кровь губами. Он смотрел в потолок пугающе пустым, выгоревшим взглядом.

Внутри меня в этот момент что-то окончательно оборвалось. Весь тот страх, который я холила и лелеяла годами, вся моя гордость рассудительной студентки-медика — всё сгорело к чертям в VIP-ложе его ресторана. Я больше не могла и не хотела притворяться просто «младшей сестрой Тристана».

— Реми... — тихо, но удивительно твёрдо позвала я.

Он не повернул головы, лишь слегка повёл бровью, давая понять, что слышит.

Я протянула дрожащую руку и осторожно, едва касаясь, провела пальцами по его бёдрам, поднимаясь к напряжённому животу и останавливаясь у самого сердца, которое всё ещё глухо и быстро стучало.

— Я люблю тебя, — выдохнула я прямо в эту звенящую тишину.

Слова сорвались с губ легко, словно они всю жизнь только и ждали этого момента, чтобы выбраться наружу. Реми резко замер. Его дыхание перехватило.

— Я люблю тебя, Реми. Уже очень много лет, — повторила я, и мой голос наконец дрогнул, пропуская накопившиеся слёзы. — Не как друга брата, не как члена семьи Монклер. Я люблю тебя самого. Со всей твоей яростью, ошибками и этой болью. И то, что произошло сейчас... для меня это не было способом забыться. Я пошла бы за тобой в любой ад, даже если бы Ди была здорова.

Реми медленно повернул ко мне голову. В его тёмных глазах, секунду назад казавшихся мёртвыми, отразился целый спектр эмоций: шок, глухое удивление и какая-то новая, тяжёлая, давящая вина. Он смотрел на меня так, словно у него на глазах приличная, тихая Сибиль Белькур только что сняла маску и обнажила кровоточащую рану.

Он ничего не ответил. Не прижал меня к себе, не сказал, что это взаимно. Он просто протянул руку, перехватил мои пальцы, лежащие на его груди, и крепко, почти до боли сжал их в своей ладони, снова отворачиваясь к потолку. И в этом его жесте было столько сокрушительного, ломающего отчаяния, что я поняла — моя многолетняя тайна теперь стала ещё одним кирпичом в той стене, которая медленно хоронила под собой наши семьи.

Реми

Признание Сибиль повисло в душном полумраке комнаты свинцовым грузом. Её пальцы в моей руке были дрожащими, тёплыми, а на моей груди всё ещё оставался влажный след от её слёз. Я тупо смотрел в потолок, сжимая её ладонь, и внутри меня выжженная пустыня покрывалась новыми трещинами.

Она любила меня. Годами. Тихая, правильная Сибиль, которую я привык считать частью нашей большой семейной экосистемы. А я только что взял её, как дикий зверь, сорвав на ней всю свою злость, вину и бессилие из-за Давины. Я осквернил и её тоже. Очередной грех в копилку Монклеров за эту бесконечную ночь. Я хотел сказать ей что-то, попытаться объяснить, что мой мозг сейчас — это сплошное кровавое месиво, но не успел.

На тумбочке среди брошенной одежды истошно за вибрировал мой телефон. Громкий, резкий звук заставил нас обоих вздрогнуть. Сибиль поспешно отстранилась, натягивая на грудь простыню и отводя заплаканный взгляд.

Я дотянулся до мобильного. На экране светилось имя брата. Леон.

Внутри всё похолодело. Леон оставался в реанимации караулить Ди. Если он звонит в такое время, значит, что-то изменилось. С её состоянием. Или... они кого-то нашли.

Я резко сел на кровати, сбрасывая остатки оцепенения, и нажал на приём, прижимая трубку к уху.

— Леон, говори, — хрипло рявкнул я. — Ди очнулась? Или есть новости от парней?

На том конце провода повисла тяжёлая, зловещая пауза. Было слышно только прерывистое, бешеное дыхание моего брата. Леон, всегда такой собранный, хладнокровный и контролирующий каждую свою эмоцию, сейчас звучал так, будто стоял посреди горящего здания.

— Реми... — его голос сорвался на глухой, опасный рык. — С Давиной всё без изменений. Показатели те же. Но мои люди только что взяли одного из тех ублюдков. Из переулка.

Мои пальцы сжались на корпусе телефона с такой силой, что пластик жалобно хрустнул. В жилах мгновенно закипела полярная стужа.

— Где он? — я уже вставал с кровати, на ходу подхватывая с пола свои джинсы. Сибиль испуганно смотрела на меня, сжимая края простыни.

— В заброшенном ангаре на старой автобазе в Сент-Дени, — отчеканил Леон, и в его голосе прорезался леденящий, животный оскал. — Он раскололся сразу, как только парни прищемили ему пальцы. Реми... они сделали это не просто так. Это был не случайный грабёж.

Я замер с джинсами в руках, чувствуя, как волоски на теле встают дыбом.

— В каком смысле?

— Им заплатили, — выплюнул Леон, и по звуку я понял, что он садится в машину, с силой захлопывая дверь. — Наводку дал человек из окружения Деверо. Им чётко описали Ди, сказали, где она будет идти, и приказали... приказали уничтожить её так, чтобы она не выжила. Это был заказ, Реми. Люсьен Деверо решил убрать её руками уличной швали, чтобы не марать свои безупречные татуированные руки. Я еду в Сент-Дени. Жду тебя там. Мы устроим им персональный ад.

В трубке раздались короткие гудки. Я медленно опустил руку с телефоном, чувствуя, как комнату затапливает глухая, сумасшедшая ярость. Пазл не просто сложился — он вспыхнул багровым пламенем. Деверо заказал мою сестру. Человек, которому она верила, уничтожил её.

Я обернулся к Сибиль. Она сидела бледная как смерть, явно расслышав обрывки разговора. В её глазах, только что полных любви, теперь застыл первобытный ужас.

Телефон замолк, но слова Леона продолжали грохотать в моей голове, как артиллерийский залп. Люсьен Деверо. Хозяин города, криминальный авторитет, который прикрывался кодексом чести, заказал девчонку? Заказал мою маленькую Ди, которая смотрела на него как на бога? Вся эта картина казалась слишком дикой, слишком абсурдной даже для его грязного мира.

Я судорожно натягивал рубашку, путаясь в рукавах, а перед глазами стояло бледное лицо сестры.

Вдруг мой мобильный снова завибрировал. Тот же номер. Леон. Я сорвал вызов, не дожидаясь, пока он заговорит.

— Я уже выхожу, Леон! Буду в Сент-Дени через двадцать минут! — рявкнул я в трубку.

— Стой, Реми... Отбой, — голос брата изменился. Минуту назад он был полон бешеной, слепой ярости, а сейчас в нём сквозило мёртвое, леденящее оцепенение. — Никуда не едь. Всё меняется.

— Что значит «отбой»?! — я едва не швырнул телефон в стену. — Ты сказал, что этот ублюдок раскололся! Что наводка от Деверо!

— Наводка из дома Деверо, Реми. Но это не Люсьен, — Леон тяжело, прерывисто задышал, и я услышал, как он с силой ударил кулаком по рулю своей машины. — Парни надавили на этого выродка сильнее. Нам нужен был посредник, тот, кто передавал деньги. Этот уличный пёс сдал его. Посредником был личный водитель Амели Деверо.

Мир вокруг меня, который я только что выстроил в своей голове, рухнул во второй раз, оставляя после себя лишь едкий, удушливый дым. Амели. Законная жена Люсьена. Женщина, чья беременность взорвала утренние газеты и загнала мою сестру в тот проклятый клуб.

— Это сделала она... — донеслось из трубки тихое, зловещее подтверждение Леона. — Это Амели наняла шваль. Она узнала про Давину. Про их связь на юге. Узнала, что Люсьен потерял голову от Монклер. Утренняя статья о беременности была её первым ходом, чтобы привязать мужа к себе, а переулок... в переулке она решила навсегда избавиться от соперницы. Люсьен ничего не знал, Реми. Его жена устроила эту бойню за его спиной.

Я медленно опустил руку с телефоном. Ярость внутри меня не утихла, она просто поменяла направление, превращаясь в концентрированный, чистый яд. Амели Деверо. Завистливая, высокомерная сука, которая решила защитить свой статус и свой брак кровью моей девятнадцатилетней сестры. Она наняла подонков, чтобы Давину растерзали на куски.

Я обернулся. Сибиль всё ещё сидела на кровати, завернувшись в простыню. Она ловила каждое моё слово, и сейчас на её лице, обычно таком спокойном, читался настоящий, первобытный ужас. Она понимала, что это значит. Это была уже не просто разборка Монклеров с уличной швалью. Это был прямой вызов семье Деверо.

— Реми... — её голос прозвучал как тихий, жалобный всхлип. — Что происходит?

Я посмотрел на неё, но впервые за это утро не увидел её красоты, не вспомнил о её признании и о том, что произошло между нами на этих простынях. В моей голове осталась только одна мысль.

— Люсьен Деверо думал, что контролирует свою жизнь, — глухо, с мёртвой улыбкой произнёс я, застёгивая часы на разбитом запястье. — Но его шлюха-жена только что развязала войну, в которой Париж захлебнётся кровью. И я лично позабочусь о том, чтобы Амели Деверо ответила за каждый вздох моей сестры. Живой она не останется.

— Реми, остановись! Прошу тебя, не уходи! — Сибиль соскочила с кровати, на ходу заворачиваясь в шёлковое покрывало. Она подбежала ко мне, её тонкие пальцы мёртвой хваткой вцепились в рукава моей куртки. — Ты сейчас едешь на верную смерть! Если ты тронешь Амели, Люсьен Деверо уничтожит всю вашу семью, весь ваш бизнес! Он не посмотрит на то, кто прав, а кто виноват!

Я медленно, бережно, но со стальной решимостью убрал её руки со своей куртки. Посмотрел в её заплаканные, расширенные от ужаса глаза.

— Сиб, ты не понимаешь, — мой голос звучал пугающе тихо, без единой эмоции. — Люсьен Деверо уже уничтожил мою семью, когда впустил эту змею в свой дом. Моя сестра лежит на аппарате ИВЛ. Из неё выпустили кровь из-за каприза этой высокомерной твари. Если я сейчас проглочу это, я перестану быть мужчиной. Перестану быть Монклером.

— Но я люблю тебя! — сорвалась на крик Сибиль, и новые слёзы хлынули по её щекам. — Я только что сказала тебе это! Я не хочу потерять тебя в этой грёбаной войне!

Я замер у самой двери. Её слова ударили в спину, но внутри меня уже всё выгорело. Места для любви там просто не осталось. Только чёрный, удушливый пепел.

— Прости меня, Сиб, — тихо бросил я, не оборачиваясь. — За всё, что случилось здесь. Забудь об этом. Возвращайся в клинику к Ди.

Я резко толкнул дверь и почти бегом спустился по винтовой лестнице, на ходу набирая номер Леона. На стоянке за рестораном меня уже ждал мой чёрный спорткар. Мои разбитые пальцы с силой сжали руль, когда двигатель взревел, разрезая утреннюю тишину Парижа.

— Леон, где ты? — рявкнул я в гарнитуру, вылетая на полупустой бульвар.

— На подъезде к резиденции Деверо, — отозвался брат. Его голос был ледяным, как арктический ветер. — Я вызвал наших парней. Оружие в багажнике.

— Жди меня. Ничего не предпринимай без меня, — процедил я, вдавливая педаль газа в пол. Машину швырнуло вперёд.

Амели Деверо думала, что её статус, её деньги и её беременность — это надёжный щит. Она думала, что может безнаказанно заказывать девчонок в грязных переулках Парижа, прячась за спиной своего всемогущего мужа. Но она забыла, что у Давины Монклер есть два старших брата. И сегодня ночью этот щит разлетится на мелкие осколки. Полгорода будет в огне, но Амели заплатит за каждую каплю крови Ди.