Боль

Спустя несколько недель мой аккуратный животик стал уже отчётливо заметен под свободными шёлковыми платьями, а утренняя слабость окончательно уступила место приятному предвкушению. Настал день, которого вся наша лавандовая крепость ждала с замиранием сердца — второе плановое УЗИ, на котором врач должна была наконец рассекретить пол малыша.

Мы с Люсьеном решили не узнавать его прямо в кабинете. Попросили доктора написать заветное слово на бумажке и запечатать в плотный конверт, чтобы дома, вместе с детьми, устроиться на террасе и открыть этот главный секрет.

Матье подошёл к делу со всей своей прагматичностью. Ещё с утра он надел свои синие спортивные часы, синюю футболку и даже Ониксу навязал на ошейник синюю ленту.

— Папа, ну это точно будет мальчик! — авторитетно заявлял Матье, расхаживая по террасе, пока мы с Люсьеном разливали по бокалам прохладный лимонад. — У нас в команде должен быть ещё один мужчина. Мы будем учить его играть в футбол, ходить в походы и защищать маму и Амели. Мужская солидарность Деверо!

— Ну уж нет! — тут же звонко отозвалась четырёхлетняя Амели. Наша принцесса, естественно, с ног до головы нарядилась во всё розовое, а её единорог щеголял в пышной фатиновой юбке того же цвета. — Будет девочка! Маленькая сестричка! Я буду красить ей ногти розовым лаком, и мы будем вместе пить чай из игрушечных чашек! Папа, скажи ему, что будет девочка!

Люсьен, сидевший в плетёном кресле, притянул к себе Амели и мягко улыбнулся, глядя на её воинственно надутые губки.

— Принцесса, кто бы там ни был, мы все будем любить этого малыша больше жизни, — тихо произнёс наш Ледяной Лев. Его тёмные глаза потеплели, когда он перевёл взгляд на меня, сидевшую рядом. Муж опустил свою широкую ладонь на мой живот, и я накрыла её своей рукой. — Ну что, заговорщики? Пора открывать конверт?

— Да! Давай быстрее, пап! — Матье аж подпрыгнул от нетерпения, подбегая ближе.

Люсьен неторопливо достал из кармана пиджака плотный белый конверт с печатью клиники. Вся терраса мгновенно затихла. Даже Оникс приподнял голову, словно понимая важность момента.

Люсьен аккуратно надорвал край бумаги. С медленной, интригующей неторопливостью, которая заставила Матье буквально изнывать от любопытства, он вытащил сложенный вдвое лист.

Муж развернул его. На его обычно непроницаемом, строгом лице на секунду отразилось крайнее изумление, которое тут же сменилось невероятно тёплой, счастливой улыбкой. Он поднял глаза на меня — в их глубине блеснули искры такой нежности, что у меня перехватило дыхание.

— Папа, ну не молчи! Кто там?! — взмолился Матье.

Люсьен повернул листок к детям. Посреди белого поля красивым почерком врача было выведено всего одно слово:

> **ДЕВОЧКА**

— Да-а-а-а! — восторженно завизжала Амели, победно вскидывая руки вверх и начиная прыгать вокруг кресла. — Девочка! Единорог был прав! У меня будет сестричка! Мама, ура!

Я почувствовала, как на глаза наворачиваются счастливые слёзы. Ещё одна дочка. Маленькая копия нашей безумной любви, которая будет бегать по этим лавандовым полям.

Матье на секунду замер, переваривая новость. Его плечи смешно опустились, и он разочарованно вздохнул, потирая свои синие часы:
— Эх... ладно. Опять девчонка. Придётся защищать уже троих.

Но уже через секунду сын улыбнулся своей широкой, открытой улыбкой и подошёл ко мне, бережно обнимая за плечи:
— Ладно, мам. Я всё равно буду самым лучшим старшим братом. Я научу её гонять на велике, чтобы она не выросла слишком нежной.

— Обязательно научишь, чемпион, — рассмеялся Люсьен.

Он поднялся, подошёл к нам и крепко обнял всю нашу шумную, счастливую банду. Наша крепость готовилась принять ещё одну маленькую принцессу, и в этот миг под тёплым солнцем Граса мы были абсолютно, безгранично счастливы.

Срок приближался к тридцати шести неделям. Мой животик стал совсем круглым, и Люсьен, видя, как я тоскую по морю и тишине вдали от бесконечных звонков и суеты Прованса, принял волевое решение. Рожать мы летим в тихий, залитый солнцем уголок на побережье Греции, где у Деверо была уединённая вилла, а в местной частной клинике нас уже ждала лучшая команда врачей.

— Команда Деверо, все готовы? — Люсьен, застёгивая рукава лёгкой льняной рубашки, окинул взглядом наш семейный отряд на взлётной полосе частного терминала в Ницце.

— Всегда готовы, пап! — бодро отозвался девятилетний Матье, поправляя на плече свой рюкзак. Его синие спортивные часы весело блестели на солнце. — Я взял всё самое необходимое: приставку, книги по футбольной тактике и... — он заговорщически понизил голос, — погремушку для мелкой. На всякий случай.

— А я взяла единорога! И его купальник! — звонко доложила четырёхлетняя Амели, крепко прижимая к себе своего розового спутника. Сама она была в очаровательной панамке и розовых очках, чувствуя себя настоящей звездой перед посадкой.

— Отлично. Оникс уже на борту, Бандит временно командует виллой под присмотром садовника, — улыбнулся Люсьен.

Он подошёл ко мне, бережно придерживая за талию, и помог подняться по трапу нашего белоснежного личного джета. На борту нас встретил мягкий прохладный воздух, запах дорогой кожи и свежих цветов. Для меня Люсьен сразу обустроил широкое, невероятно мягкое кресло-трансформер с кучей подушек, чтобы моя спина вообще не чувствовала нагрузки во время полёта.

— Как ты, Ди? — тихо спросил муж, усаживаясь рядом и накрывая мою ладонь своей тёплой, сильной рукой. Его тёмные глаза сканировали моё лицо на предмет малейшей усталости.

— Всё прекрасно, мой Лев, — я тепло улыбнулась, откидываясь на подушки. — Малышка ведёт себя тихо, видимо, укачивает от шума турбин.

Джет плавно вырулил на взлётную полосу и уже через несколько минут легко взмыл в лазурное небо, оставляя внизу Канны и побережье Франции.

Дети устроились на соседних кожаных диванах. Матье деловито листал какой-то журнал, время от времени снисходительно отвечая на бесконечные вопросы Амели, которая увлечённо рисовала карандашами в своём блокноте.

— Смотри, Матье, это наша новая сестричка, — Амели ткнула пухлым пальчиком в каляку-маляку на бумаге. — Она будет жить с нами и носить мою розовую юбку.

— Если ты её не порвёшь, пока будешь делить с ней кукол, — хмыкнул Матье, но тут же мягко улыбнулся сестре и потрепал её по кудряшкам.

Люсьен, наблюдая за ними, расслабленно откинулся на спинку кресла. На его строгом лице появилось то самое выражение глубокого умиротворения, которое я любила больше всего. Он поднёс мою руку к своим губам, нежно целуя пальцы.

— Скоро нас станет пятеро, Ди, — негромко произнёс он, и в его голосе зазвучала такая сила и нежность, что моё сердце сладко сжалось. — Ещё одна маленькая принцесса в нашей лавандовой крепости. Обещаю, этот отпуск будет идеальным. Никакой работы, только море, солнце и мы.

Я положила голову ему на плечо, чувствуя, как внутри разливается абсолютный покой. Лететь навстречу новому чуду в небесах, окружённой заботой мужа и весёлым щебетом детей — это и было моё самое большое, настоящее счастье.

Полёт прошёл на удивление легко. Наш белоснежный джет мягко приземлился в уединённом частном аэропорту, откуда до нашей виллы оставалось всего полчаса езды. Когда двери открылись, в салон ворвался невероятно густой, тёплый воздух, пропитанный ароматами сухой хвои, морской соли и дикого тимьяна. Греция встретила нас ласковым, почти осязаемым теплом.

Вилла Деверо стояла на самом краю живописного скалистого мыса, утопая в зелени оливковых деревьев и ярких кустов бугенвиллеи. С огромной террасы открывался такой пронзительный вид на Эгейское море, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Синева воды казалась нереальной, сливаясь на горизонте с безоблачным небом.

— Ух ты-ы-ы! — Матье первым выбежал на террасу, мгновенно подбегая к панорамному ограждению. Он посмотрел на часы на своём запястье, а потом на сияющую воду внизу. — Папа, а тут есть крабы? Мы пойдём сегодня на дикий пляж?

— Сначала мы разложим вещи и поможем маме устроиться, чемпион, — спокойно, но твёрдо ответил Люсьен, заходя на террасу с дорожной сумкой.

Оникс, спасённый из душного самолёта, радостно зацокал когтями по прохладной светлой плитке, тут же устремившись исследовать новые углы. Амели, бережно прижимая своего розового единорога, деловито села в плетёное подвесное кресло-кокон и начала мерно раскачиваться, забавно болтая ножками в сандалиях.

— Мой единорог сказал, что здесь очень вкусно пахнет пирогом, — объявила она, поправляя съехавшую панамку.

— Это пахнет греческими травами, принцесса, — улыбнулась я, медленно опускаясь на мягкий шезлонг в тени большого навеса. Тяжесть внизу живота давала о себе знать, но ласковый морской бриз мгновенно принёс облегчение.

Люсьен сразу же оказался рядом. Он поставил стакан прохладной воды с лимоном и мятой на столик, а сам опустился на колено перед моим шезлонгом. Его тёплые, сильные ладони легли на мой круглый живот, бережно поглаживая его. Малышка внутри тут же отозвалась лёгким, аккуратным толчком прямо Люсьену в ладонь.

Муж невольно улыбнулся, его тёмные глаза потеплели.
— Кажется, нашей новой девчонке здесь нравится. Пульс в норме, Ди? Ничего не тянет?

— Всё просто прекрасно, мой Лев, — я ласково запустила пальцы в его тёмные волосы, чувствуя, как уходит остаток дорожного напряжения. — Просто небольшая усталость от перелёта. Здесь так тихо... кажется, это именно то, что нам было нужно.

— Доктор Кристопулос из местной клиники уже на связи, — тихо проговорил Люсьен, целуя мою ладонь. — Он подтвердил, что нас ждут на плановый осмотр в понедельник, а вся дежурная бригада будет наготове, когда придёт время. Но пока — никакого шума, никаких звонков и никаких забот. Только отдых. Я заберу у тебя телефон, если замечу, что ты проверяешь рабочую почту.

— Я и не собиралась, — рассмеялась я, поудобнее устраиваясь на шезлонге.

Вечером, когда спала дневная жара, мы устроили тихий семейный ужин прямо на террасе. Матье увлечённо расспрашивал отца о древних греческих мифах, Амели пыталась покормить Оникса кусочком запечённой рыбы (что было строго пресечено суровым взглядом Люсьена), а я просто сидела, вдыхая этот тёплый морской воздух и слушая самый любимый шум на свете — голоса своей семьи.

Мы были на месте, впереди нас ждал месяц абсолютного покоя под греческим солнцем, и наша малышка росла в абсолютной безопасности и любви.

(От лица Люсьена)

Греческий полдень дышал ленивым теплом. На террасе было тихо — Матье повёл Амели показывать Ониксу крабов на нижнем пляже под присмотром нашей охраны, а Ди ушла в спальню, чтобы немного вздремнуть в прохладе кондиционера.

Я сидел за плетёным столом, просматривая утренние сводки по холдингу. На душе было на удивление спокойно. Я посмотрел на море, думая о том, как сильно мне нужна была эта пауза с семьёй перед рождением второй дочери.

Тишину нарушил резкий, вибрирующий сигнал моего личного телефона.

Я скользнул взглядом по экрану. Сообщение пришло с неизвестного зашифрованного номера. Без текста. Только один прикреплённый файл.

Я разблокировал экран и открыл изображение. В следующую секунду воздух в моих лёгких словно превратился в раскалённый свинец. Мои пальцы, сжимавшие дорогой корпус телефона, побелели от напряжения.

На фотографии, сделанной с близкого расстояния из-за угла какого-то полутёмного парижского ресторана, была Давина. Моя Ди. И она... страстно, закрыв глаза, целовала другого мужчину, чьи руки уверенно лежали на её талии. Ракурс был безупречным, чётким. Это была она. Моя жена. Женщина, которая носит под сердцем моего ребёнка. Женщина, за которую я без колебаний отдал бы жизнь.

Внутри меня словно взорвалась глубинная бомба, высвобождая первобытную, дикую ярость. Ледяной Лев, которого годами не могли вывести из себя самые опасные конкуренты, исчез. Остался только раненый, рассвирепевший зверь.

Я резко поднялся, опрокинув тяжёлый плетёный стул. Он с грохотом отлетел к перилам террасы. Шаги давались с трудом — в висках оглушительно стучала кровь. Я ворвался в спальню, даже не заботясь о том, насколько шумно открыл дверь.

Ди вздрогнула и мгновенно проснулась, испуганно садясь на кровати.
— Люсьен? Что случилось? Почему ты...

Я не дал ей договорить. Шагнув к кровати, я швырнул телефон прямо на шёлковое одеяло перед ней. Экран всё ещё горел, безжалостно демонстрируя проклятый снимок.

— Объясни мне. Живо. Что это такое, Давина?! — мой голос сорвался на глухой, вибрирующий рык, от которого, казалось, задрожали стёкла в панорамных окнах виллы.

Ди растерянно посмотрела на экран, и в следующую секунду вся краска сбежала с её лица. Она смертельно побледнела, её губы задрожали, а в глазах отразился дикий, неподдельный ужас.

— Люсьен... это... это не то, что ты думаешь! Это фотошоп! Или... или это было до тебя! Я клянусь тебе, я никогда... — она судорожно зачастила, протягивая ко мне дрожащие руки, но я резко отступил назад, не позволяя ей коснуться себя.

— Не смей мне врать! — рявкнул я, теряя остатки контроля. Ярость жгла меня изнутри, выжигая всё живое. — Ракурс! Одежда! Это платье я сам купил тебе в Париже три месяца назад! Ты была там на благотворительном вечере! Пока я разгребал дерьмо в министерстве, ты... ты развлекалась с этим ублюдком?!

— Люсьен, выслушай меня! Пожалуйста! — из её глаз хлынули горячие слёзы, она попыталась подняться с кровати, придерживая круглый живот. — Мне угрожали! Меня подставили! Я не целовала его, он сам...

— Заткнись! — этот крик дался мне с физической болью в горле. Стены нашей лавандовой крепости рушились прямо сейчас, превращаясь в прах. — Я верил тебе больше, чем самому себе, Ди. Я отдал тебе всё. А ты устроила это шоу за моей спиной?!

В её глазах застыла такая острая боль, но в моей голове уже не осталось места для логики — там бушевал ураган из ревности, обиды и предательства. Я не мог дышать в одной комнате с ней. Каждый взгляд на её бледное лицо и округлившийся живот причинял мне невыносимую, дикую боль.

— Люсьен, не уходи! Давай поговорим! Спроси у охраны, проверь! — кричала она сквозь судорожные рыдания, протягивая руки в пустоту.

Я ничего не ответил. Развернувшись, я стремительно вышел из спальни, оглушительно захлопнув за собой дверь. На лестнице я едва не сбил растерянного Матье, который только что вернулся с пляжа, ведя за руку испуганную шумом Амели.

— Папа? Что происходит? Почему мама плачет? — взволнованно крикнул сын, но я даже не остановился.

Я пулей вылетел во двор виллы, запрыгнул в стоящий у ворот внедорожник и с диким свистом резины рванул с места, уезжая прочь по серпантину, прочь от этого расколотого рая, оставляя позади крики собственной семьи.

(От лица Давины)

Звук бешено рванувшего с места внедорожника Люсьена эхом отозвался в моей груди, выбивая остатки воздуха. Слёзы душили, горло сдавило спазмом, а в ушах всё ещё стоял его глухой, полный дикой ярости рык.

— Мама! Мамочка! — в спальню, спотыкаясь, вбежал испуганный Матье, а за ним, громко плача и волоча своего розового единорога, семенила Амели. Оникс влетел следом, тревожно скуля и пытаясь ткнуться мокрым носом в мои колени. — Мама, что случилось? Почему папа так кричал? Он уехал?

— Малыши мои... всё... всё хорошо, — попыталась я выдавить сквозь рыдания, но тут же осеклась.

Внутри живота, прямо в самом низу, внезапно родилась резкая, острая, ни на что не похожая боль. Она стальным обручем сдавила поясницу и поползла вверх, заставляя меня судорожно согнуться пополам. Дыхание перехватило. Это были не те мягкие тренировочные покалывания, что случались раньше. Это были настоящие, стремительные и безжалостные схватки, вызванные диким, запредельным стрессом.

— А-ах... — сдавленный стон вырвался из моих губ. Я мертвой хваткой вцепилась в простыню.

Матье побледнел. В свои девять лет он мгновенно понял, что происходит что-то страшное.
— Мама! Тебе больно? Малыш рождается?

— Матье... телефон... — прошептала я, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. — Набери папу. Быстро.

Сын дрожащими руками схватил мой мобильный с тумбочки, быстро нашёл контакт Люсьена и набрал. Гудки шли один за другим — долгие, мучительные, безответные. Люсьен не брал трубку. Он сбросил вызов. Матье набрал снова — абонент стал недоступен. Телефон мужа был выключен.

— Он не берет! Папа отключил телефон! — в панике закричал Матье, а Амели, видя это, разрыдалась ещё громче, обнимая Оникса.

— Звони... звони Реми. И дяде Леону. Быстро! — взмолилась я, когда новая, ещё более мощная волна боли буквально парализовала моё тело. Живот стал каменным, дышать было нечем.

Девятилетний мальчик проявил невероятное мужество. Сдерживая слёзы, он дрожащим голосом набрал Реми, а затем Леона.

— Дядя Реми! Дядя Леон! Помогите! — кричал Матье в трубку, захлёбываясь от страха. — Маме очень плохо, у неё рождается ребёнок, она плачет и кричит! Папа уехал и выключил телефон! Мы в Греции на вилле, приезжайте, пожалуйста! Что нам делать?!

На том конце провода мгновенно поднялась тревога. Леон и Реми, осознав всю тяжесть ситуации, начали отдавать чёткие приказы по телефону, параллельно организуя экстренный вылет. Но они были слишком далеко.

— Матье, чемпион, слушай меня! — доносился из динамика встревоженный, но собранный голос Леона. — Я сейчас звоню нашей охране на вилле, они вызовут скорую из клиники доктора Кристопулоса и отвезут маму. Ты главный, присматривай за Амели, мы с Реми уже вылетаем!

Спустя бесконечные двадцать минут, которые показались мне вечностью в аду, на виллу с воем сирен приехала скорая. Меня, полубессознательную от боли и непрекращающихся схваток, погрузили на носилки. Матье крепко держал за руку плачущую Амели, Оникс бежал за медиками до самых дверей машины, пока охрана бережно не увела детей в дом, чтобы забрать их документы и поехать следом.

В палате пахло медикаментами и стерильностью. Вокруг меня суетились врачи, но в моей голове был абсолютный туман. Давление зашкаливало от пережитого шока, пульс зашкаливал.

Мне на живот закрепили датчики КТГ (кардиотокографии) для контроля сердцебиения малышки. Аппарат начал ритмично и пугающе громко стучать на всю палату: *тук-тук-тук... тук-тук...*

Доктор Кристопулос хмурился, вглядываясь в выползающую бумажную ленту.
— Сердцебиение плода падает, — быстро произнёс он на английском своей ассистентке. — На фоне сильнейшего стресса матери началась острая гипоксия. Показатели КТГ ухудшаются с каждой минутой. Матка в гипертонусе, плацента может отслоиться. Нам нужно стабилизировать её состояние, иначе придётся делать экстренное кесарево, а срок ещё ранний!

— Где... где Люсьен? — шептали мои сухие губы. Из глаз непрерывно текли слёзы. — Пожалуйста, найдите его... скажите ему... это ложь...

— Миссис Деверо, успокойтесь, дышите! — настаивал врач, вводя мне через капельницу успокоительные и препараты для снижения тонуса матки. — Ваше волнение убивает ребёнка! Дышите ради девочки!

А КТГ продолжал свой зловещий, замедляющийся бег, прерываясь тревожным писком аппарата. Люсьен по-прежнему не выходил на связь, а я медленно погружалась в кошмар, моля Бога только об одном — чтобы наша дочка выжила.