Проснулась

Белый шум. Бесконечный, оглушительный, ровный белый шум, который постепенно, каплей за каплей, сменялся механическим, ритмичным писком.

*Пик... Пик... Пик...*

Мне казалось, что я очень долго падала в какую-то ледяную, чёрную воду. Меня утягивало на самое дно, там было темно и абсолютно нечем дышать. Было больно. Так адски, невыносимо больно во всём теле, словно меня разобрали на части и заново сшили тупыми иглами. Вспышки той страшной ночи в переулке у клуба *Minuit* — чужие грязные руки, холодная сталь ножей, рвущая кожу, мой собственный сорванный крик, захлебнувшийся кровью, — всё это крутилось в голове уродливым, безумным калейдоскопом.

Но потом сквозь этот кошмар пробился голос. Низкий, хриплый, ломающийся от какой-то страшной, нечеловеческой муки. Голос, который держал меня за руку там, в темноте, и упрямо тянул обратно к свету.

*«Борись, Ди... Слышишь меня? Не смей умирать»*.

Люсьен. Это был Люсьен.

Я сделала судорожный, резкий вдох. Горло тут же обожгло сухим, мучительным спазмом — там стояла пластиковая трубка, которая мешала дышать. Мои ресницы, тяжёлые, словно налитые свинцом, дрогнули. Я с трудом, преодолевая дикое сопротивление собственного тела, приоткрыла глаза.

Вспышка резкого, белого неонового света ударила по зрачкам, заставив меня зажмуриться. На губах запеклась сухая корка крови, шею стягивал плотный, давящий корсет из бинтов. Напротив меня, прямо над лицом, медленно расплывалось бледное, измученное лицо Изабели. Она проверяла датчики на капельнице, но стоило мне издать слабый, хриплый звук, как её медицинский зажим с грохотом упал на металлический лоток.

— О боже... — Изабель резко подалась вперёд, её пальцы быстро легли на моё запястье, проверяя пульс. В её глазах, обычно таких строгих, заблестели слёзы. — Ди? Ты слышишь меня, девочка моя? Не шевелись. Только не шевелись.

Аппараты вокруг меня жалобно запели, фиксируя, как моё сердце начинает биться быстрее. Я попыталась пошевелить пальцами руки — левая ладонь была полностью забинтована, а на правой темнели страшные синяки. Внутри всё горело от боли, каждый вдох давался с огромным трудом.

Изабель быстро нажала на кнопку вызова персонала и аккуратно, стараясь не причинить мне вреда, помогла извлечь дыхательную трубку, заменяя её на мягкие кислородные усики.

— Пить... — этот звук, вырвавшийся из моей груди, даже не был похож на человеческий голос. Сухой, едва различимый шелест.

— Сейчас, маленькая моя, сейчас, — Изабель смочила марлю в прохладной воде и осторожно провела по моим разбитым, искусанным губам.

В эту же секунду стеклянная дверь палаты с грохотом отлетела в сторону. В реанимацию буквально ворвались мама и папа. Мама, увидев мои открытые глаза, просто закрыла рот ладонями и осела бы на пол, если бы папа не подхватил её под руку. Его лицо, всегда такое суровое и непоколебимое, сейчас дрогнуло.

— Давина... — выдохнул папа, и в его глазах я впервые в жизни увидела влагу.

Следом за ними в проёме показались Реми и Леон. Мои старшие братья выглядели так, словно только что вернулись с поля боя: одежда в грязи, костяшки разбиты, лица дикие. Реми сделал шаг к кровати, его широкие плечи крупно дрожали. Он упал на колени прямо у моего матраса, осторожно, едва прикасаясь, уткнулся лбом в край моей простыни.

— Ди... сестрёнка... ты вернулась, — хрипел Реми, и его голос ломался. Леон встал рядом, крепко сжав мою ладонь, и его слезы капали прямо на белые бинты.

Я смотрела на свою плачущую, разбитую семью. Мама гладила меня по волосам, папа держал за плечи братьев, Сибиль и Лора плакали у двери, обнимая Тристана. Все были здесь. Мой легальный, безопасный, любящий мир был рядом.

Но мой блуждающий, затуманенный лекарствами взгляд упрямо искал в этом коридоре другую фигуру. Того, чей ледяной, но такой спасительный голос вытащил меня из ада.

Его здесь не было. Люсьен ушёл. И по тому, как глухо и страшно молчали Тристана и Адриан, стоявшие в глубине коридора, я понимала: он ушёл не просто так. Он ушёл убивать за меня.

— Давина, девочка моя, посмотри на меня, — мама прижалась мокрой от слёз щекой к моей уцелевшей руке, её голос дрожал от пережитого ужаса. — Всё позади. Ты с нами. Ты дома, родная...

Я пыталась кивнуть, но шейный корсет сковывал движения, а в груди при каждом вздохе кололо тысячами раскалённых иголок. Изабель быстро ввела что-то в порт капельницы, и по венам разлилась блаженная, тупая прохлада, немного приглушая эту адскую боль. Ме ме ме мониторы за моей спиной стали пикать ровнее, но туман в голове не рассеивался.

Я смотрела на маму, на папу, который судорожно сжимал её плечи, словно сам до конца не верил, что кошмар отступил. Реми так и сидел на коленях у кровати, пряча лицо в больничной простыне, а Леон стоял рядом, не разжимая пальцев на моей ладони.

Они все были здесь. Моя семья. Мой щит.

Но в этой стерильной, заполненной родными палате мне отчаянно не хватало воздуха. Я перевела слабый, блуждающий взгляд на стеклянную дверь. Там, в полумраке больничного коридора, бледные Сибиль и Лора тихо переговаривались о чём-то с Тристаном. Но той высокой, властной фигуры в тёмной куртке, чей голос до сих пор вибрировал у меня в подсознании, нигде не было.

— Люсьен... — это имя сорвалось с моих сухих губ едва различимым, сиплым шелестом. Я посмотрела прямо на Реми. — Где Люсьен?..

При этом имени палата словно заледенела. Едва уловимая судорога прошлась по лицу папы, его челюсть упрямо сжалась. Реми медленно поднял голову. В его глазах, ещё минуту назад полных слез облегчения, мгновенно вспыхнула тёмная, опасная ярость. Он резко обернулся на Тристана, стоявшего за стеклом, а затем снова посмотрел на меня, пытаясь смягчить взгляд.

— Ди, не думай о нём, — тихо, но со скрытым скрежетом в голосе произнёс Реми, аккуратно заправляя мне за ухо выбившийся локон. — Главное, что ты жива. С остальным мы разберёмся сами. Леон, побудь с ней.

Реми резко поднялся на ноги. Его широкие плечи расправились, и он, не говоря больше ни слова, быстрыми, тяжёлыми шагами направился к выходу из реанимации. Леон бросил на меня короткий, полный боли взгляд и молча двинулся следом за братом.

— Реми! Леон! Назад! — приглушённо, но властно крикнул папа им вдогонку, выходя в коридор, чтобы остановить сыновей, но они уже не слушали.

Я видела сквозь стекло, как Тристан преградил братьям путь, что-то быстро и ожесточённо доказывая им, активно жестикулируя. Реми зло оттолкнул его плечом, а Лора испуганно схватила Леона за куртку, умоляя остаться. Вся эта немая сцена за стеклом кричала об одном: город стоял на пороге страшной, кровавой бойни.

Я закрыла глаза, чувствуя, как по щеке катится горячая слеза. Люсьен ушёл туда, в грозу, в этот грязный криминальный Париж, который я так ненавидела и который теперь затягивал его обратно из-за меня. Он пошёл мстить. И мои братья шли туда же.

*«Пожалуйста, останься живым»*, — беззвучно взмолилась я в темноту своего гаснущего сознания, пока лекарства Изабели снова утягивали меня в глубокий, спасительный сон. На этот раз без кошмаров, но с чётким, пугающим осознанием: когда я проснусь в следующий раз, мир вокруг меня уже никогда не будет прежним.

Люсьен

Дождь стеной обрушился на крышу заброшенного дока, заглушая любые звуки. Ноа и его парни сработали безупречно — двое уличных быков, дежуривших у входа, бесшумно рухнули на залитый грязью асфальт, даже не успев вытащить свои дешёвые стволы.

Я лично толкнул ржавую металлическую дверь ангара. Она со скрипом поддалась. Внутри пахло сыростью, машинным маслом и дешёвым табаком. В самом центре, под единственной тусклой лампой, стояла серая БМВ с открытым багажником.

Марсель «Седой» — облезлый сутенёр в помятом кожаном плаще — судорожно вбрасывал в салон сумки с вещами. Услышав скрип двери, он резко обернулся, его лицо перекосило от животного ужаса. Он потянулся к карману, но Адриан, шедший чуть левее меня, среагировал мгновенно.

*Хлопок.*

Тяжёлая пуля сорок пятого калибра раздробила Седому правое колено. Сутенёр взвыл, падая на грязный бетон и хватаясь за окровавленную ногу.

— А-а-а-а! Суки! Кто вы такие?! — визжал он, извиваясь на полу.

Я медленно подходил к нему, и мои тяжёлые шаги эхом отдавались под сводами ангара. Я не спешил. Матовый ствол моего пистолета смотрел точно в пол, но Седой, увидев моё лицо в тусклом свете лампы, мгновенно замолк. Его зубы застучали от страха. Он узнал меня. Каждый уличный подонок в этом городе знал, кто такой Люсьен Деверо.

— Люсьен... Деверо... Пожалуйста... Это не я! Я ничего не делал! — заскулил Седой, отползая назад и оставляя за собой широкий кровавый след. — Это всё девка! Твоя баба, Амели! Она заплатила!

Я остановился над ним, наступая тяжёлым армейским ботинком на его здоровую ногу, заставляя закричать от новой вспышки боли.

— Мне плевать на Амели, Марсель, — мой голос был пугающе тихим, лишённым каких-либо человеческих интонаций. — С ней я уже разобрался. Мне нужны имена тех троих, которых ты нанял. Тварей, которые были в переулке у клуба. Каждое имя, Марсель. Иначе я начну отстреливать тебе пальцы один за другим.

— Я не знаю их имён! Клянусь! Только клички! — Седой задыхался от плача, прижимая руки к груди. — Хмурый, Пьер-Псих и Рыжий Жак! Они с северных кварталов! Они... они должны быть на заброшенной лесопилке у Сен-Дени, ждали от меня остаток денег! Пожалуйста, Деверо, пощади!

В этот момент двери ангара с грохотом распахнулись. На пороге, тяжело дыша и стряхивая с курток воду, появились Реми и Леон. Следом за ними шёл Тристан, чьё лицо было каменным. Братья Монклер прорвали кордон Ноа на въезде в порт — их ярость невозможно было остановить.

Едва Реми увидел скулящего на полу Седого, его глаза налились кровью. Он рванулся вперёд, выхватывая пистолет.

— Ах ты гнида! — взвыл Реми, взводя затвор. — Ты ответишь за мою сестру!

— Назад, Реми! — рявкнул я, резко вскидывая руку со своим оружием и направляя ствол прямо в грудь старшего Монклера.

Реми замер в трёх шагах от меня, тяжело дыша. Нашёлся опасный баланс — два ствола, направленные друг на друга посреди портового ангара. Леон встал чуть позади брата, его кулаки были сжаты до белизны, а Тристан медленно положил руку на плечо Реми, пытаясь удержать его от роковой ошибки.

— Деверо, уберу ствол, — процедил Реми сквозь зубы, его желваки ходили ходуном. — Этот ублюдок заказал Давину. Я имею право пустить ему пулю в башку.

— Он нужен мне живым, Монклер, — отчеканил я, не опуская пистолета. — Он назвал место. Лесопилка в Сен-Дени. Трое исполнителей сейчас там. Хмурый, Псих и Рыжий Жак. Те самые, кто прикасался к твоей сестре. Вы можете пристрелить эту падаль прямо сейчас и остаться ни с чем. Или мы едем в Сен-Дени и берём тех, кто ломал Давину. Что выберешь, Реми?

Реми посмотрел на скулящего Седого, затем перевёл дикий, ненавидящий взгляд на меня. Воздух в ангаре раскалился до предела. На кону стояла жизнь исполнителей, и Монклеры должны были решить, готовы ли они действовать со мной заодно ради мести за Ди.

Секунды текли, словно раскалённый свинец. Реми тяжело, со свистом дышал, глядя на меня через прицел своего пистолета. Его глаза были дикими, но слова про исполнителей, которые прямо сейчас сидели на лесопилке, возымели действие. В его хаотичной ярости победил холодный расчет старшего брата, жаждущего уничтожить именно тех, кто ломал Давину.

— Сен-Дени, говоришь? — медленно, со стальным скрежетом произнёс Реми, опуская ствол. — Ладно, Деверо. Живи пока. Но если это ловушка — я лично скормлю тебя крысам в этом порту.

Леон подошёл к Седому, который лежал в луже собственной крови, и с размаху наступил ему на раздробленное колено. Сутенёр издал ультразвуковой визг и потерял сознание.

— Ноа, — я повернулся к брату, убирая оружие за пояс. — Забери эту шваль. Брось в подвал. Если он соврал насчёт адреса, Жан устроит ему весёлую ночь. Остальные — за мной.

Тристан быстро подошёл к братьям, на ходу доставая рацию. Его юридическая выдержка окончательно уступила место хладнокровию мафиози.
— Я координирую ребят, — бросил Тристан, глядя на меня. — Мы окружим лесопилку с трёх сторон. Ни одна мразь не уйдёт через болота.

Через две минуты наша кавалькада из трёх чёрных внедорожников уже неслась по ночной трассе в сторону северного пригорода. Дождь хлестал по стёклам, дворники не справлялись с потоками воды. В салоне моей машины стояла гробовая тишина. Адриан молча гнал вперёд, выжимая из мотора максимум. В моей голове до сих пор пульсировал ритм сердца Ди. *Пик... Пик...* Она дышит. Она ждёт. А значит, эти трое в Сен-Дени уже мертвы, просто ещё не знают об этом.

Заброшенная лесопилка показалась из темноты спустя двадцать минут. Огромные ржавые ангары, горы гниющих брёвен и тусклый свет из окна старой сторожки.

Машины затормозили в полукилометре, погасив фары. Мы вышли под проливной дождь. Реми и Леон шли бок о бок со мной. Нас больше не разделяла вражда семей — сейчас мы были единым карательным отрядом.

— Хмурый, Псих и Рыжий Жак, — тихо напомнил Леон, передёргивая затвор автомата. — Их трое.

— Берём штурмом, — скомандовал я, жестом указывая Адриану и Тристану обходить сторожку с тыла. — Живыми они нам не нужны. Стреляйте на поражение. Но того, кто был главным... оставьте мне.

Мы рванули вперёд, сливаясь с шумом дождя. Реми первым выбил ногами хлипкую деревянную дверь сторожки. Раздался оглушительный треск, и внутри закричали.

— Руки, суки! — взвыл Реми, открывая огонь.

В полумраке комнаты, среди грязных матрасов и бутылок дешёвого алкоголя, вскочили трое. Один из них, крупный мужчина с рыжей бородой, попытался вскинуть обрез, но пуля Леона мгновенно прошила ему горло. Рыжий Жак захлебнулся собственной кровью и рухнул на стол, ломая деревянную мебель.

Второй — худой, с безумными, выпученными глазами — Псих — бросился с ножом на Реми, но Монклер-старший перехватил его руку, с хрустом вывернул сустав и всадил три пули в упор прямо в грудь.

Остался последний. Хмурый. Высокий, шрамированный ублюдок, который, поняв, что пахнет смертью, попытался выскочить в разбитое окно. Я оказался быстрее. Я перехватил его у самого подоконника, хватая за шкирку и с силой швыряя обратно на бетонный пол.

Его лицо было в грязи и крови. Он тяжело дышал, глядя на нас снизу вверх. Именно его татуированные, грязные лапы я видел на бледной коже Давины в своих кошмарах. Это он держал её.

Я медленно подошёл к нему, наступая тяжёлым ботинком прямо на его грудную клетку, ломая рёбра. Хмурый захрипел, выплёвывая кровь.

— Ты знаешь, чья это сестра? — тихо спросил Реми, подходя сбоку и направляя ствол ему в лоб.

— Пожалуйста... нам заплатили... девка из резиденции Деверо... — прохрипел Хмурый, глядя в мои мёртвые глаза.

— Я знаю, кто вам заплатил, — ответил я, медленно взводя курок своего пистолета. — Но за то, что вы сделали с моей Ди... ад покажется вам раем.

Взгляд Хмурого метнулся между мной и Реми. Время разговоров закончилось. Париж этой ночью очистился от тех, кто посмел прикоснуться к ангелу.

Хмурый хрипел под моим ботинком, захлебываясь кровью. Я крепче сжал рукоять пистолета, палец уже лежал на холодном металле спускового крючка. Один миллиметр — и эта мразь сдохнет.

Реми стоял рядом, его ствол тоже был направлен в голову исполнителя. Но вдруг он медленно, со стальным скрежетом опустил оружие. На его лице, покрытом копотью и каплями дождя, не было прежней безумной спешки. Была только выжигающая изнутри, мрачная усталость.

— Хватит, Деверо. Опусти ствол, — глухо сказал Реми, переводя взгляд с Хмурого на меня. — Ей это не нужно. Она проснулась.

Я замер, не снимая пальца со спускового крючка. В сторожке зависла мёртвая тишина, прерываемая только хрипом умирающего ублюдка на полу.

— Что ты сказал? — мой голос упал до ледяного опасного шёпота. — Когда?

— Ещё тогда, в больнице. До того, как мы с Леоном приехали в порт, — Реми смотрел на меня прямо, в его глазах вспыхнул опасный, упрямый огонёк. — Она открыла глаза. Изабель достала трубку, Ди дышит сама.

В этот момент внутри меня словно что-то взорвалось. Догадка ударила под дых сильнее любой пули. Они были там. Они видели, как она пришла в себя. Они приехали в порт, гнали со мной по трассе в Сен-Дени, штурмовали эту грёбаную лесопилку — и всё это время Реми знал. Знал и молчал, как проклятый партизан, намеренно скрывая от меня то, ради чего я готов был выжечь этот город дотла.

Я резко убрал ногу с груди Хмурого, сделал шаг к Реми и с силой схватил его за грудки, сминая мокрую куртку в кулаках.

— Ты знал?! — рявкнул я ему прямо в лицо, теряя остатки своего хвалёного контроля. — Ты, сука, стоял со мной в ангаре, ты ехал со мной в одной машине и молчал?! Почему ты не сказал мне в больнице?!

Леон тут же вскинул автомат, Тристан дёрнулся вперёд, готовый разнимать нас, но Реми даже не шелохнулся. Он лишь зло оскалился, глядя мне прямо в глаза.

— Потому что из-за твоей шлюхи-жены моя сестра едва не отправилась на тот свет, Деверо! — прорычал Реми, не пытаясь вырваться. — Я хотел, чтобы мы сначала прикончили этих тварей. Я хотел убедиться, что они сдохнут! Но Ди... эта маленькая дурочка... первое, что она сделала, когда открыла глаза — позвала тебя. Спросила, где Люсьен. Она ждёт тебя там, ясно тебе?!

Его слова ударили наотмашь. *Она позвала тебя.*

Я медленно разжал пальцы, отпуская куртку Реми. Мои руки крупно дрожали — не от ярости, а от дикого, ошеломляющего коктейля из облегчения и жгучей потребности немедленно оказаться в той палате. Все эти трупы на полу, этот Хмурый, этот залитый кровью Сен-Дени — всё потеряло цену. Она жива. И она ищет меня.

— Тристан, — я обернулся, тяжело дыша и убирая пистолет за пояс. — Забирай эту падаль. Свяжи и в багажник. Оставь Жанy, пусть запрёт в подвале. Кровавое шоу окончено.

Я развернулся и быстрыми шагами пошёл к выходу из ангара, на ходу вытирая лицо от дождевой воды и чужой крови.

— Едем обратно, — бросил я Монклерам через плечо. — И попробуй только ещё раз встать между мной и Давиной, Реми. Клянусь, тогда нас не остановит даже она.

Дверь внедорожника захлопнулась с глухим, тяжёлым стуком, отсекая нас от сырого шума заброшенной лесопилки. Адриан рванул с места так, что шины взвизгнули на мокром асфальте Сен-Дени. Машину повело юзом, но он тут же выровнял руль, выжимая из мотора всё возможное. На спидометре стрелка стремительно уходила вправо, нарушая все мыслимые скоростные лимиты Парижа.

Я сидел на переднем сиденье, тяжело дыша. Мои руки до сих пор подрагивали от адреналина, а на костяшках пальцев успела подсохнуть чужая кровь. Я смотрел вперёд, на залитую дождём трассу, где в утреннем тумане размывались редкие огни фар.

Она проснулась. Дышит сама. И звала меня.

Эта мысль крутилась в голове, как заевшая плёнка, выжигая остатки той ледяной, расчётливой ярости, с которой я ехал убивать. Реми и Леон на своём внедорожнике шли след в след за нами, не отставая ни на метр. То, что Реми скрыл от меня правду там, в больнице, до сих пор отзывалось глухой злостью в груди, но сейчас это не имело значения. Ничто не имело значения, кроме расстояния, которое отделяло меня от реанимационного бокса.

— Люсьен, — тихо позвал Адриан, не отрывая взгляда от дороги. На его скулах ходили желваки. — Твой папа звонил, пока ты шёл к машине. Семья Деверо вернулась в особняк. Анри забрал маму и Виолетт. Он сказал, что порядок в клинике восстановлен, охрана Монклеров и наша охрана разведены по разным углам, чтобы не было новой стычки.

— Хорошо, — коротко бросил я, даже не повернув головы. — Что с Амели?

— Жан держит её в загородном доме. Под замком, без связи. Ноа едет туда, чтобы лично проконтролировать. Она под надёжным присмотром, Люсьен. Никуда не денется.

Я лишь молча сжал кулаки. Амели заплатит за каждую каплю крови Давины, за каждый удар её сердца на дефибрилляторе. Но это будет позже. Мой личный суд подождёт. Сейчас мне нужно было доказать Ди, что её спасительный голос в темноте не был галлюцинацией.

Когда наш автомобиль с заносом влетел на парковку клиники, небо над Парижем уже начало окрашиваться в грязно-серые, рассветные тона. Ливень прекратился, оставив после себя лишь густой туман и тяжёлые капли, падающие с деревьев.

Я выскочил из машины до того, как она полностью остановилась. Реми и Леон припарковались следом, двери их внедорожника распахнулись одновременно. Мы вошли в стеклянные двери главного входа единым, быстрым маршем. Охрана на ресепшене даже не посмела поднять головы — по нашим лицам, испачканным копотью и кровью, было понятно, что вставать у нас на пути опасно для жизни.

Лифт поднял нас на этаж реанимации за считанные секунды. Когда двери разъехались, коридор встретил нас тишиной. Синие дежурные лампы уже погасли, уступая место бледному утреннему свету, пробивающемуся сквозь панорамные окна.

У стеклянной двери палаты Давины сидели Лора и Сибиль, прижавшись друг к другу. Рядом стоял Тристан, скрестив руки на груди. Завидев нас, девчонки резко вскочили. Лора тут же бросилась к Леону, утыкаясь носом в его грязную куртку, а Сибиль сделала шаг навстречу Реми, внимательно осматривая его лицо на предмет ран.

Я проигнорировал всех. Мой взгляд был прикован к стеклу.

Внутри палаты, среди тихо шуршащих аппаратов, на белых простынях лежала Давина. На её лице больше не было страшной пластиковой маски ИВЛ — только тонкие прозрачные усики кислорода. Её глаза были закрыты, она спала, но это был другой сон. Не мёртвый, не ледяной. Её грудная клетка мерно, плавно поднималась и опускалась.

Я медленно подошёл к двери и положил ладонь на холодное стекло. Моё сердце, которое всю эту ночь билось в бешеном, смертельном ритме, наконец-то успокоилось, подстраиваясь под ровный, живой писк монитора за стеной.

*Пик... Пик... Пик...*

Она вернулась. И я больше никуда её не отпущу.

Дверь палаты тихо, почти бесшумно поддалась, когда я нажал на ручку. Из коридора послышался резкий, предупреждающий шёпот Реми: «Деверо, не вздумай её будить», но Тристан мягко перехватил Монклера-старшего за плечо, закрывая за мной дверь и отрезая весь остальной мир.

Внутри пахло стерильной чистотой, физраствором и прохладой. Аппараты работали в каком-то умиротворяющем, ровном темпе. Я сделал несколько шагов к кровати, стараясь, чтобы мои тяжёлые ботинки не скрипели по больничному линолеуму.

Я остановился у самого края её матраса. Мой взгляд жадно, сантиметр за сантиметром, изучал её лицо. Бледная, хрупкая, с тёмными тенями под закрытыми глазами. Шея плотно зафиксирована медицинским корсетом, на руках — свежие, чистые бинты вместо тех окровавленных лоскутов, в которых её привезли. Но она дышала. Сама. Без уродливых машин.

Я медленно опустился на стул рядом с кроватью. Мои руки, до сих пор испачканные гарью Сен-Дени, казались слишком грязными и грубыми здесь, рядом с ней. Но я не смог сдержаться. Осторожно, едва дыша, я протянул руку и коснулся кончиками пальцев её правой ладони — той, что не была полностью скрыта под повязками.

Кожа была прохладной, но живой. Тёплой.

Давина едва заметно вздрогнула. Её ресницы дрогнули, а по палате разнёсся тихий, рваный вздох. Датчик пульса на мониторе мгновенно отреагировал, застучав чуть быстрее. Она медленно, преодолевая остатки действия снотворного, приоткрыла глаза.

Сначала её взгляд был мутным, блуждающим по белому потолку, но стоило ей перевести его вбок и наткнуться на меня, как в глубине её зрачков вспыхнуло узнавание.

— Люсьен... — её голос был похож на слабый шелест сухой листвы. Из-за корсета ей было тяжело говорить, но она упрямо пыталась пошевелить губами. — Ты... здесь.

— Здесь, Ди. Я здесь, маленькая моя, — я подался вперёд, аккуратно перехватывая её пальцы своей ладонью, чувствуя, как она пытается слабо сжать меня в ответ. — Всё закончилось. Больше никто тебя не тронет. Клянусь тебе.

Её глаза блеснули от набежавших слёз, которые медленно покатились по бледным щекам, падая на воротник больничной сорочки. Она смотрела на мою растрёпанную куртку, на разбитые, испачканные костяшки пальцев, на моё осунувшееся от бессонной ночи лицо. Она всё понимала. Моя маленькая, умная Ди понимала, откуда я только что вернулся.

— Твои руки... — прошептала она, и в её взгляде не было страха передо мной. Была только тихая, разрывающая мне душу забота. — Ты ранен?..

Я коротко мотнул ков мотнул головой, сглатывая тяжёлый ком, подступивший к горлу. Эта девочка только что вернулась с того света после клинической смерти, а сейчас смотрела на мои царапины.

— Это не моя кровь, Ди. Со мной всё в порядке, — я поднёс её ладонь к своим губам, бережно целуя холодные пальцы. — Главное, что ты вернулась к нам. Твои братья на улице, мама и папа отдыхают здесь, в клинике. Твой енот... Бандит у меня на квартире, под личной охраной Жана. Живой и сытый. Ждёт тебя.

Слабая, едва заметная улыбка тронула её искусанные, сухие губы при упоминании Бандита. Давина закрыла глаза на пару секунд, глубоко вдыхая кислород через усики, а затем снова посмотрела на меня — открыто, глубоко, прямо в самую душу.

— Я слышала тебя там... в темноте, — тихо призналась она, и её пальцы в моей руке стали чуть теплее. — Ты держал меня. Твой голос... если бы не он, я бы не проснулась, Люсьен.

Я ничего не ответил. Я просто сидел рядом, прижавшись лбом к её забинтованной руке, и слушал, как мерно пикает монитор. За окном палаты над Парижем окончательно вставало бледное июльское солнце, разгоняя остатки ночного кошмара. Мы выжили. И теперь весь мир мог катиться к чёрту, потому что свою главную ценность в этой жизни я сумел удержать.

(От лица Давины)**

Тепло его ладони, державшей мои пальцы, на мгновение принесло покой. Но по мере того как наркоз окончательно отступал, туман в моей голове рассеивался, обнажая жестокую, леденящую реальность. Картинки прошлого начали вспыхивать в сознании одна за другой, острая память возвращалась, и этот процесс был больнее, чем все физические раны во всём теле.

Я замерла, вглядываясь в лицо Люсьена. В его глазах было столько облегчения, преданности и безумной любви, от которой становилось страшно.

Внутри меня всё сжалось от внезапного осознания. Между нами стояла пропасть. Глубокая, грязная пропасть, которую невозможно было перешагнуть.

Я вспомнила ту страшную ночь в переулке. Вспомнила грязные, тяжёлые тела тех троих ублюдков. Их смех, их дыхание, запах дешёвого алкоголя. Вспомнила, как они рвали мою одежду. Как я кричала, сдирая ногти о бетон, пока мир вокруг меня не раскололся на части. Они не просто избили меня. Они осквернили меня. Они сломали мою чистоту, растоптали её, оставив на холодном полу умирать от кровотечения.

*«Я грязная... Теперь я грязная»*, — эта мысль ударила в виски, заставляя датчик пульса испуганно зачастить.

Но самым страшным было другое. Память упрямо возвращала меня назад, в те недели, что предшествовали этому кошмару. Люсьен сидел здесь, смотрел на меня так, словно я была его единственным спасением. Но дома его ждала Амели. Его беременная жена. Женщина, которая носила под сердцем его ребёнка, продолжателя рода Деверо. Даже если их брак был фикцией, даже если Люсьен ненавидел этот союз — Амели была его реальностью, его семьёй и его обязанностью перед криминальным миром.

А кто была я?

Мы ведь даже не были в отношениях. Между нами была лишь безумная, болезненная связь, невысказанное притяжение, которое мы оба боялись признать. И в те дни, когда Люсьен разрывался между своими семейными долгами и мной, я сделала свой глупый, отчаянный шаг.

Я вспомнила Тристана. Белькур всегда был рядом, тихий, понимающий, надёжный друг моих братьев. В одну из тех ночей, когда одиночество и ревность к Амели душили меня, я совершила ошибку. Я переспала с Тристаном. Это не было любовью, мы не были в отношениях — просто минутная слабость двух запутавшихся людей, попытка заглушить чужую боль своей собственной. Тристан знал, что я люблю Люсьена. Я знала, что Тристан просто пытается меня поддержать. Но это произошло.

И теперь всё это уродливым узлом завязалось у меня внутри. Беременная Амели у Люсьена, Тристан в моей памяти, и эта страшная, липкая грязь, которую оставили на мне ублюдки из Сен-Дени.

Я судорожно попыталась выдернуть свою руку из ладони Люсьена. Мои пальцы задрожали.

— Ди? Что случилось? — Люсьен испуганно подался вперёд, пытаясь перехватить мою ладонь, его глаза потемнели от тревоги. — Ди, посмотри на меня. Тебе больно? Позвать Изабель?

— Не трогай меня... — выдохнула я через силу. Голос сорвался на сухой, испуганный хрип. Я прижала забинтованную руку к груди, пытаясь отстраниться, уйти глубже в подушки, но шейный корсет не давал повернуться. — Пожалуйста, Люсьен... Уходи. Уходи к Амели. Она твоя жена. Она беременна от тебя.

Монитор за моей спиной сорвался на панический, частый писк. Я смотрела на него сквозь пелену новых, горьких слёз, видя, как его лицо, ещё минуту назад расслабленное, медленно каменеет от моих слов. Я не могла сказать ему правду про Тристана. Не могла признаться, что со мной сделали те твари в переулке. Я просто хотела, чтобы он ушёл и не видел того уродства, в которое превратилась моя жизнь.

(От лица Люсьена)**

Аппараты в палате зашлись в бешеном, паническом ритме. Зелёная ломаная линия на экране взлетела вверх — Давина задыхалась, её грудная клетка судорожно вздымалась, а в расширенных, полных дикого ужаса глазах плескалась такая мука, от которой у меня самого перехватило дыхание. Она пыталась вжаться в матрас, спрятать руки, отгородиться от меня, словно я был её злейшим врагом.

— Ди, тише, успокойся... Дыши, слышишь меня? — я попытался аккуратно перехватить её за плечи, чтобы она не повредила капельницы, но этот жест вызвал у неё новый приступ паники.

— Уходи! Пожалуйста... уходи к Амели! Она беременна, она твоя жена! — её сиплый, сорванный хрип резал мне уши наотмашь. — Не прикасайся ко мне... Я грязная, Люсьен... Ты не понимаешь, что они со мной сделали в том переулке... Они... они...

Она не договорила, разрыдавшись, и закрыла лицо забинтованными руками.

И в эту секунду меня словно обухом по голове ударили. Вся мозаика этой страшной ночи наконец-то сложилась в единую, жуткую картину. Её панический страх перед моими прикосновениями, её слова о «грязи», то, как Хмурый испуганно лепетал на лесопилке... Эти твари не просто избили её. Они осквернили мою девочку. Они забрали у неё то, что я сам так бережно боялся разрушить.

Внутри меня всё заледенело. Ярость, чистая и беспощадная, на мгновение заставила пальцы сжаться в кулаки, но я тут же подавил её. Не сейчас. Не перед ней. Ей не нужен был монстр, ей нужен был тот, кто защитит её от этого кошмара.

— Ди... Посмотри на меня, — я мягко, но настойчиво опустился на колени перед её кроватью, чтобы наши глаза были на одном уровне. Я не стал насильно брать её за руки, просто положил свои ладони рядом. — Послушай меня внимательно. Амели тебе больше не угрожает. Она заперта. И её ребёнок... это не мой ребёнок, Ди. Она спала с Марселем «Седым», чтобы подставить меня и уничтожить твою семью. Между мной и Амели никогда ничего не было. И мне плевать, что произошло в том переулке. Ты слышишь? Те ублюдки уже гниют в подвале, и они заплатят за каждую твою слезу. Для меня ты самая чистая. Ты моя жизнь, Ди.

Давина замерла. Её плач оборвался, она медленно опустила руки от лица, глядя на меня сквозь пелену слёз. В её глазах чистая, невыносимая любовь смешалась с такой глубокой, чёрной виной, от которой мне стало не по себе. Она качнула головой, и новые слёзы покатились по её бледным щекам.

— Нет, Люсьен... Ты не понимаешь, — её голос упал до едва слышного, мёртвого шёпота. — Дело не только в Амели. И не только в тех тварях... Ты говоришь, что любишь меня, но я... я предала тебя.

Я нахмурился, чувствуя, как внутри зарождается нехорошее, липкое предчувствие.

— О чём ты, Ди?

— В те недели... когда ты был с ней... когда я думала, что потеряла тебя навсегда, — Давина зажмурилась, словно перед смертным ударом, и из её груди вырвался глухой, рваный всхлип. — Я была в отчаянии. Мне было так больно, Люсьен... И Тристан... Тристан просто был рядом. Он пытался меня поддержать. Мы... мы переспали, Люсьен. Я и Тристан. Между нами ничего нет, это была ошибка, минутное безумие... но это произошло.

Мир вокруг меня остановился. Писк мониторов, шум больницы, утреннее солнце за окном — всё в один миг превратилось в глухой, серый вакуум. Слова Давины ударили прямо в сердце, разрывая его на куски похлеще любой пули Седого.

Тристан. Мой лучший друг. Моя правая рука в синдикате. Человек, которому я доверял свою жизнь и которому поручил охранять её, пока сам разбирался с дерьмом в своей семье.

Я медленно поднялся с колен. Лицо Давины расплывалось перед глазами, а в ушах стоял тяжёлый, нарастающий гул. Вся та кровь, что я пролил этой ночью в Сен-Дени ради её спасения, вся та верность, которую я хранил ей, задыхаясь в фиктивном браке с Амели... всё это разбилось о короткую фразу: *«Я и Тристан»*.

Я ничего не сказал. С моих губ не слетело ни звука. Я просто сделал шаг назад от её кровати, чувствуя, как внутри меня, на месте только что возродившейся надежды, замерзает глухая, мёртвая пустыня. Я повернулся и, не глядя на плачущую Давину, толкнул стеклянную дверь палаты, выходя в коридор, где у окна спокойно стоял Тристан Белькур.

Дверь палаты захлопнулась за моей спиной с глухим, страшным стуком. Звук пищащих аппаратов отсекся, но гул в моих ушах только нарастал. Я шёл по коридору, и каждый шаг давался мне с трудом, словно под подошвами был не линолеум, а зыбучий песок.

Тристан стоял у панорамного окна, спокойно переговариваясь о чём-то с Сибиль. Увидев моё лицо, он осёкся на полуслове. Его безупречная выдержка адвоката мафии дрогнула. Он инстинктивно сделал шаг назад, но уйти не успел.

Я не стал ничего спрашивать. Внутри меня не осталось места для вопросов.

Я просто шагнул вперёд и со всей силы, вложив в удар всю тяжесть пережитой ночи, врезал Тристану кулаком прямо в челюсть. Звук удара получился хлёстким и костяным. Белькур отлетел спиной к стене, с грохотом сбивая стоящую рядом стойку с дезинфектором, и тяжело рухнул на пол.

— Люсьен, ты сошёл с ума?! — истошно закричала Сибиль, бросаясь к брату.
— Леон, держи его! — Лора испуганно вцепилась в куртку Монклера-младшего.

Тристан прижал ладонь к разбитой губе, по которой тут же потекла тонкая струйка крови. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах не было удивления. Только тяжёлое, мрачное осознание. Он понял, *что* именно мне сейчас сказала Давина. Он не пытался защищаться или выхватить ствол. Он просто медленно поднимался на ноги, вытирая кровь тыльной стороной ладони.

Я сделал ещё один шаг к нему, взводя кулак для нового удара, но между нами монолитной стеной вырос Реми Монклер. Его широкие плечи перекрыли мне обзор. Он с силой упёрся ладонями мне в грудь, останавливая мой натиск.

— А ну хорош! Остынь, Деверо! — рявкнул Реми, и его голос эхом разнёсся по тихому больничному крылу.
— Отойди, Монклер, — процедил я сквозь зубы. Мой голос вибрировал от опасного, глухого бешенства. — Отойди, или я пройду сквозь тебя. Этот ублюдок...

— Этот ублюдок — правая рука твоей семьи и мой с Лео лучший друг! — перебил меня Реми, не сдвинувшись ни на миллиметр. Он сжал пальцы на отворотах моей куртки, заставляя меня смотреть прямо на него. — И знаешь что, Люсьен? Какого хера ты вообще здесь устраиваешь сцены ревности?!

Я замер, тяжело дыша, глядя в дикие, упрямые глаза старшего Монклера.

— Ты хоть понимаешь, о чём говоришь? — тихо, с леденящей угрозой спросил я.

— Я отлично понимаю! — Реми зло оскалился, его желваки ходили ходуном. — Ты приехал сюда, пахнущий порохом и чужой кровью, строить из себя оскорблённого Отелло? Напомнить тебе, кто ты такой для моей сестры? Да вы с Давиной даже не встречались, сука!

Его слова ударили мне под дых, заставляя воздух застрять в лёгких.

— Ты жил в своём особняке с Амели, — продолжал безжалостно швырять мне в лицо правду Реми, встряхивая меня за куртку. — Ты разыгрывал карту идеального брака ради своего синдиката, пока Ди задыхалась от боли на наших глазах в Монклер-холле! Ты не дал ей никаких гарантий, Люсьен! Между вами не было ничего, кроме дурацких взглядов и недосказанности. Ты не был её парнем. Ты не был её мужчиной. Ты был чужой проблемой, которая тянула её на дно!

Реми тяжело выдохнул и слегка ослабил хватку, но его взгляд оставался каменным. За его спиной Тристан уже стоял, оперевшись о стену, молча глядя в пол.

— В те недели Ди была уничтожена, — уже тише, но со стальным скрежетом добавил Реми. — Она думала, что ты выбрал ребёнка и жену. Она совершила ошибку с Тристаном от глупого, чёрного отчаяния, потому что ей нужно было хоть за что-то держаться, пока ты играл в семью с Деверо. Так что утри свои сопли, Люсьен, и засунь свою гордость поглубже в задницу. У тебя нет ни единого права судить её или его.