Матье Деверо

Девятый месяц беременности превратил меня в хрустальную вазу, которую Люсьен оберегал с маниакальной настойчивостью. Наш новый парижский дом был полностью готов, детская из мореного дуба ждала своего маленького хозяина, а огромный Оникс больше не отходил от меня ни на шаг, чувствуя приближение важного дня.

Всё случилось в канун дня рождения моего брата Леона. Стрелки массивных напольных часов в холле нашего особняка приближались к семи часам вечера. Леон, которому сегодня должно было исполниться двадцать шесть лет, вместе со всей нашей огромной семьёй уже ждал нас в ресторане. Я стояла у зеркала в спальне, поправляя подол просторного лавандового платья, когда внезапно внутри что-то беззвучно и резко лопнуло.

Тёплая влага мгновенно хлынула по моим ногам, пропитывая подол.

— Люсьен... — испуганно выдохнула я, хватаясь за край комода. Мои серо-голубые глаза округлились. — Кажется, воды... Воды отошли!

Люсьен, который застёгивал манжеты рубашки, замер. Его ледяная маска лидера синдиката слетела за долю секунды. На его лице отразилась такая концентрация напряжения, какую я не видела даже во время самых опасных разборок. Но он взял себя в руки мгновенно.

— Тристан! Машину к выходу! — его звенящий, властный голос разрезал тишину дома через рацию.

Он подхватил меня на руки, бережно, словно величайшую драгоценность, и понёс к выходу. Схватки начались сразу же — резкие, тянущие, заставившие меня больно вцепиться в его крепкое плечо.

В элитную семейную клинику *Belcourt Medical Group* мы долетели за считанные минуты. Нас уже ждала целая бригада врачей во главе с Изабель Белькур. По нашему предварительному плану, подготовленному совместно с врачами, роды должны были проходить в специальном индивидуальном зале с большим родительным бассейном, наполненным тёплой водой — я очень хотела, чтобы малыш пришёл в этот мир максимально мягко.

В палате полумрак разбавляли лишь мягкие свечи. Схватки накатывали одна за другой, становясь всё более невыносимыми. Каждые пять минут моё тело скручивало от разрывающей боли.

— Давина, дорогая, посмотри на меня, — мягко, но уверенно говорила Изабель Белькур, осматривая меня. — Пульс отличный, раскрытие четыре сантиметра. Ты справляешься. Люсьен, помогай ей дышать.

Люсьен не отходил от меня ни на секунду. Его дорогая рубашка была безжалостно измята, рукава закатаны до локтей. Когда меня накрывала очередная мощная волна боли, он садился позади меня на фитбол или на край кушетки, притягивая меня спиной к своей широкой груди. Его огромные, горячие ладони ложились на мою поясницу. Своими сильными пальцами он медленно, с сильным нажимом массировал мне крестец, совершая круговые движения.

— Дыши, моя маленькая Монклер. Вдох... выдох... я здесь, держи меня, — хрипло, бархатно шептал он мне прямо в ухо. На его безымянном пальце, стиснутом моими пальцами до белизны, поблёскивали волчьи следы обручального кольца. Этот массаж невероятно притуплял адскую боль, спасая меня в самые тяжёлые минуты.

Когда раскрытие достигло восьми сантиметров, Изабель разрешила мне перейти в бассейн. Тёплая вода мягко обволокла тело, даря долгожданное облегчение и невесомость. Люсьен, разувшись и закатав брюки, опустился в бассейн прямо за мной, поддерживая меня под мышки, удерживая на плаву и давая надёжную опору своей мощной грудью.

К одиннадцати часам вечера начались потуги. Время словно замедлилось, превратившись в сплошной туман из боли, криков, шума воды и низкого голоса мужа над ухом.

— Давина, на следующей схватке тужься, — командовала Изабель, внимательно контролируя процесс в воде. — Расслабь лицо, направляй все силы вниз. Люсьен, держи её крепче.

— Ты сможешь, Ди. Я с тобой, наш сын уже почти здесь, — его руки держали меня железной, непоколебимой хваткой. Его лоб был мокрым от пота, он проживал каждую мою потугу вместе со мной, забирая часть моей боли себе.

Время приближалось к полуночи. Напольные часы в коридоре клиники начали отбивать двенадцать ударов. С первым ударом колокола меня накрыла финальная, самая мощная потуга. Я закричала, вкладывая в это движение все оставшиеся силы, чувствуя, как внутри меня происходит тектонический сдвиг.

С последним, двенадцатым ударом часов, ознаменовавшим начало нового дня — **дня рождения моего брата Леона** — вода в бассейне забурлила, и в тёплые руки Изабель Белькур плавно скользнул маленький, скользкий комочек.

Комнату огласил громкий, требовательный, басовитый младенческий плач.

— Боже... Люсьен, смотри... — задыхаясь от слёз абсолютного счастья, выдохнула я, бессильно откидываясь на грудь мужа.

Изабель осторожно подняла малыша из воды и бережно положила его мне на грудь. Маленькое, тёплое чудо, покрытое первородной смазкой, тут же затихло, уткнувшись крошечным носиком в мою кожу. Мои серо-голубые глаза застилали слёзы, когда я прижала сына к себе.

Люсьен замер. Я почувствовала, как его мощное тело крупно дрожит. В его тёмных глазах, обычно холодных и непроницаемых, стояли самые настоящие слёзы — первые слёзы в его взрослой, суровой жизни. Он смотрел на нашего сына с такой ошеломляющей, благоговейной любовью, что у меня перехватило дыхание.

— Давина... спасибо тебе, моя жизнь, — хрипло прошептал он, целуя меня в мокрый лоб, в висок, в губы.

Акушерка протянула Люсьену специальные стерильные ножницы.
— Папа, готовы перерезать пуповину?

Люсьен глубоко вздохнул, его сильные руки, которые никогда не дрожали на курке, сейчас заметно подрагивали. Он аккуратно подвёл лезвия и одним уверенным движением перерезал пуповину, окончательно отделяя нашего сына во взрослую жизнь.

Минуту спустя неонатолог, бережно забравший малыша на осмотр прямо у нас на глазах, с улыбкой объявил параметры:

— Мальчик. **Вес — 3650 граммов, рост — 53 сантиметра.** Настоящий богатырь, десять из десяти по шкале Апгар!

Люсьен снова забрал нашего завернутого в тёплую лавандовую пелёнку сына и бережно опустил его рядом со мной. Малыш упрямо нахмурил крошечные тёмные бровки и смешно сжал крохотные кулачки — точная копия своего сурового отца.

— Настоящий Деверо, — прошептала я, ласково гладя его по мягким тёмным волосикам. — И лучший подарок для твоего дяди Леона на его двадцатишестилетие.

Люсьен бережно обнял нас обоих, укрывая своей силой от всего мира. В эту полночь, под мерный бой часов в Париже, родилась новая жизнь, и наш ледяной вожак официально стал самым счастливым отцом на свете.

Наш маленький, тёплый комочек мирно сопел у меня на груди, укутанный в лавандовую пелёнку. После пережитого шторма боли в палате воцарилась невероятная, звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем настенных часов. Время показывало половину первого ночи.

Люсьен сидел на краю родильной кровати-кушетки, куда меня перевели из бассейна. Он бережно обнимал меня за плечи, а его свободная рука легла на крохотную спинку нашего сына. Этот суровый, ледяной мужчина всё ещё не мог отвести взгляда от младенца, и в его глазах светилась такая глубинная, непреклонная гордость, что у меня перехватывало дыхание.

— Как мы назовём его, вожак? — тихо, но с улыбкой спросила я, поднимая на мужа свои серо-голубые глаза. — Кажется, пришло время дать имя нашему маленькому львёнку.

Люсьен тепло улыбнулся, и его обручальное кольцо с волчьими следами коснулось крохотного кулачка сына.
— Мы назовём его **Матье**, Ди. **Матье Люсьен Деверо**. Имя, достойное сильного мужчины, который продолжит историю нашего рода.

— Матье Люсьен Деверо... — примерила я имя на губах, и малыш в ответ сладко причмокнул во сне. — Звучит благородно и очень красиво. Идеально, любимый.

В этот момент на тумбочке завибрировал мой телефон. Экран загорелся — это был звонок в семейном групповом видеочате. Семья Монклер и Деверо в полном составе праздновала день рождения Леона в ресторане. Они и понятия не имели, что я не приехала на ужин не из-за «лёгкой усталости», как соврал им Тристан по приказу Люсьена, а потому что рожала.

Люсьен аккуратно взял телефон, провёл по экрану пальцем и переключил вызов на фронтальную камеру, но при этом направил её исключительно на наши лица, скрывая малыша под простынёй.

На экране мгновенно появилось шумное, весёлое лицо Леона. Рядом с ним стоял Реми с бокалом шампанского, папа и мама махали руками, а на заднем плане улыбались Ноа, Виолетт и родители Люсьена.

— Ну что, молодая мамочка, спишь уже? — весело крикнул в трубку именинник Леон. — Мы тут вовсю празднуем мои двадцать шесть, а тебя нет! Люсьен, ты почему запер мою сестру дома?

— С днём рождения, Леон, — с нежной улыбкой произнесла я, стараясь, чтобы мой уставший голос звучал как можно бодрее. — Прости, что не приехали. Но у нас для тебя есть особенный подарок. Мы долго думали, что подарить человеку, у которого всё есть... и решили преподнести кое-что уникальное.

— Да ладно? И что это? Очередная твоя картина с лавандовыми полями? — рассмеялся Леон.

— Люсьен, покажи, — прошептала я.

Люсьен молча, с абсолютно невозмутимым видом, медленно перевёл заднюю камеру телефона вниз. Он аккуратно приоткрыл лавандовую пелёнку, фокусируя кадр на крошечном личике младенца, который как раз в этот момент забавно сморщил носик и зевнул, крохотным кулачком коснувшись своей щечки.

На том конце провода мгновенно повисла гробовая, абсолютная тишина. Шум ресторана будто выключили одним нажатием кнопки.

Первым дар речи вернул Реми. Его бокалом с шампанским с глухим стуком опустился на стол.
— Мать твою... Это что... Ди?! Ты родила?!

— Боже мой! — истошно ахнула в трубку мама Эстель, тут же отбирая телефон у Леона. Её глаза на экране мгновенно наполнились слезами. — Моя девочка! Селин, посмотри, это же наш внук! Габриель, Анри, они родили!

На экране началась настоящая суматоха. Леон стоял абсолютно ошарашенный, переводя взгляд с экрана на часы, которые показывали начало первого ночи. На его лице медленно расплылась самая широкая и безумная улыбка в его жизни.

— Давина... Люсьен... — его голос задрожал от подступивших эмоций. — Он что... родился прямо сейчас? В мой день рождения?

— Ровно в двенадцать ударов, Леон, — хрипло, но с гордостью подтвердил Люсьен, возвращая камеру на наши счастливые лица. — Встречайте. Матье Люсьен Деверо. Рост пятьдесят три сантиметра, вес три шестьсот пятьдесят. И он официально передаёт привет своему лучшему дяде.

— Матье... — прошептал Леон, и я увидела, как этот дисциплинированный, сильный парень быстро смахнул слезу с ресниц. — Это лучший... самый лучший подарок в моей жизни, сестрёнка. Спасибо вам.

— Мы едем к вам! Прямо сейчас! К чёрту ресторан! — скомандовал на заднем плане мой папа Габриель, уже накидывая пиджак, пока папа Люсьена, Анри, довольно кивал, похлопывая его по плечу.

Люсьен тихо рассмеялся, отключая вызов, и бережно притянул нас с Матье к своей груди. В эту волшебную парижскую ночь наша огромная, сильная семья стала ещё больше, а ледяное сердце нашего вожака окончательно растаяло в лучах лавандового счастья.

Не прошло и получаса, как коридор элитного отделения *Belcourt Medical Group* содрогнулся от быстрых, взволнованных шагов. Дверь нашей просторной палаты распахнулась, и внутрь буквально влетела вся наша огромная, сумасшедшая и счастливая семья.

Впереди всех шёл именинник Леон, чьи глаза горели невероятным восторгом. Но стоило ему сделать шаг к моей кровати, как его осторожно, но крепко приобняла за плечи его невеста — **Лора Белькур**. Она шла медленно, бережно придерживая руками свой аккуратный, круглый семимесячный живот. Лора была беременна девочкой, и её скорое материнство делало её взгляд ещё более тёплым и нежным.

— Давиночка! Малышка наша! — тихо воскликнула Лора, аккуратно присаживаясь на край моей кушетки и ласково заглядывая в лавандовую пелёнку, где мирно спал маленький Матье. — Боже, какой он крошечный... Леон, посмотри на своего племянника! Он родился прямо в твой день!

Леон опустился на колени рядом с Лорой, осторожно коснувшись её живота одной рукой, а второй — протянув пальцы к крохотной ручке Матье.
— Лучший подарок, — прошептал мой серьёзный, обычно такой сдержанный брат, и его лицо озарила счастливая улыбка. — Через два месяца у нашего парня появится двоюродная сестра. Будет кого защищать.

Мама Эстель и мама Люсьена, Селин Деверо, тут же протиснулись вперёд, тихо охая и сдерживая слёзы радости. Мой папа Габриель и папа Люсьена, Анри, обменялись крепкими рукопожатиями с Люсьеном. Старый вожак Анри с глубоким уважением похлопал сына по плечу, а Габриель гордо осмотрел своего нового внука.

— Ну что, Деверо, — Реми протиснулся сквозь толпу родственников вместе со своей Сибиль, весело подмигивая Люсьену. — Поздравляю с официальным статусом отца. Теперь твои ночи принадлежат этому маленькому боссу.

Ноа и Виолетт стояли чуть поодаль, бурно обсуждая, какую первую игрушку они купят племяннику, а Адриан Лоран, облокотившись о косяк двери, саркастично, но очень тепло улыбался, глядя на то, как Люсьен собственнически и бережно охраняет наш покой.

Тристан Белькур, стоя рядом со своими родителями — Оливье и Изабель, которые и принимали у меня роды, — удовлетворённо кивнул.
— Безопасность клиники на максимуме, Люсьен. Можешь не переживать.

Люсьен сидел рядом со мной, его большая ладонь покоилась на моем плече, а обручальное кольцо с волчьими следами мягко поблескивало в приглушённом свете палаты. Он перевёл взгляд с нашего уснувшего сына на семимесячный живот Лоры, а затем посмотрел на Леона.

— Спасибо всем, что приехали, — его низкий, бархатный баритон прозвучал с непривычной для всех теплотой. — Наша стая растёт. И я сделаю всё, чтобы эти дети росли в абсолютно безопасном мире.

Лора ласково прижалась к плечу Леона, чувствуя, как её дочка внутри тоже одобрительно зашевелилась. В этой палате, залитой любовью двух великих семей Монклер и Деверо, этой ночью началась совершенно новая, потрясающая глава нашей жизни.

Ближе к трём часам ночи палата наконец опустела. Наша шумная, счастливая семья разъехалась, оставив нас втроем в звенящей, благословенной тишине. Из приоткрытого окна доносился прохладный ночной воздух Парижа, смешиваясь с тонким ароматом лавандового масла, которое Изабель разрешила зажечь для моего успокоения.

Маленький Матье, тихо сопевший в своей люльке, зашевелился. Он смешно сморщил крошечный носик, издал тихий, требовательный писк и начал забавно искать губами тепло.

Люсьен, который сидел в кресле рядом и, кажется, ни на секунду не засыпал, мгновенно поднялся. Его сильная, высокая фигура бесшумно скользнула к колыбели. Он бережно, с невероятной осторожностью своих огромных рук, поднял нашего сына и перенёс его на мою кровать.

— Наш маленький вожак проголодался, Ди, — хриплым, бархатным от усталости голосом произнёс Люсьен, присаживаясь на край матраса и помогая мне поудобнее опереться на подушки.

Я аккуратно спустила бретельку мягкого сорочки. Моё сердце трепетало от волнения — это было наше самое первое, интимное таинство.

Когда Люсьен бережно опустил Матье мне на руки, я помогла малышу найти грудь. Крошечный мальчик мгновенно сориентировался: его крохотные, тёплые ладошки упёрлись мне в кожу, и он жадно, ритмично зашевелил губами, утыкаясь носом в моё тепло.

— Ох... — тихо выдохнула я от непривычного, тянущего, но такого невероятно приятного ощущения единения. Мои серо-голубые глаза мгновенно наполнились слезами абсолютного, чистого счастья.

Люсьен замер, наблюдая за нами. Его тёмные глаза, обычно холодные и расчётливые, сейчас светились такой первобытной, благоговейной нежностью, что казалось, этот ледяной мужчина готов был встать на колени перед нами. Он протянул руку, и его длинные пальцы с обручальным кольцом бережно заправили выбившуюся каштановую прядь моих волос мне за ухо.

— Ты прекрасна, моя маленькая Монклер, — тихо, почти шёпотом произнёс он, наклоняясь и оставляя невесомый, нежный поцелуй на моем плече. — Самое красивое зрелище в моей жизни.

Я ласково улыбнулась, свободной рукой накрывая его горячую ладонь.
— Посмотри, как он похож на тебя, Люсьен. Такой же упрямый и настойчивый. Даже брови хмурит точно так же, когда ест.

Люсьен тихо, грудно рассмеялся, аккуратно поглаживая крошечную, покрытую нежным пушком головку Матье своим большим пальцем. В этот момент суровый глава синдиката, державший в страхе половину Франции, выглядел самым уязвимым и одновременно самым сильным мужчиной на земле. Он защищал свой мир — свою женщину и своего новорождённого сына.

Матье сытно причмокнул, расслабляясь в моих руках, и погрузился в глубокий, спокойный сон, уткнувшись мокрым личиком в мою грудь. Мы сидели в полумраке парижской клиники, согретые теплом друг друга, и я знала, что сильнее этой любви в мире нет ничего.

После ночного кормления я погрузилась в глубокий, спокойный сон — впервые за долгие месяцы без тяжести в животе и тревожных мыслей. Мне снились бескрайние лавандовые поля Прованса и тихий шёпот парижского дождя.

Проснулась я ближе к восьми часам утра от того, что по палате разлился невероятный, свежий и головокружительный аромат. Это не был запах больничных антисептиков или привычного лавандового масла. В воздухе стоял густой, сладковато-свежий шлейф цветущего сада.

Я медленно открыла свои серо-голубые глаза и замерла от удивления.

На журнальном столике у окна, в огромной стеклянной вазе, стоял просто невероятных размеров букет. Это были сотни пышных, нежно-розовых и белых пионов — моих самых любимых цветов после лаванды. Их лепестки ещё хранили капли утренней росы, словно их только что срезали в лучшем оранжерейном саду Франции.

Рядом с вазой, на тумбочке, стоял Люсьен. Он уже успел съездить домой, чтобы принять душ и переодеться. Сейчас на нём были безупречные чёрные брюки и свежая тёмно-синяя рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами. Его тёмные волосы были аккуратно зачёсаны, а на безымянном пальце привычно поблёскивало обручальное кольцо с волчьими следами. Этот сильный, статный мужчина выглядел невероятно отдохнувшим и собранным, несмотря на бессонную ночь.

Заметив, что я проснулась, Люсьен мягко улыбнулся — той самой редкой, тёплой улыбкой, которую видел только я. Он бесшумно подошёл к кровати, сел на край матраса и наклонился, оставляя долгий, нежный и обжигающий поцелуй на моих губах.

— Доброе утро, моя маленькая Монклер, — его низкий, бархатный баритон приятно завибрировал в тишине палаты. — Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит?

— Доброе утро, вожак, — я счастливо улыбнулась, обвивая руками его шею и утыкаясь носом в его плечо, пахнущее дорогим парфюмом и свежестью. — Чувствую себя прекрасно. А этот букет... Боже, Люсьен, они потрясающие! Откуда такая красота ранним утром?

— Тристан поднял на уши лучшего флориста Парижа ещё в шесть утра, — с лёгкой усмешкой признался Люсьен, поглаживая меня по каштановым волосам. — Ты заслужила все цветы этого мира, Ди. За то чудо, которое ты мне подарила.

Он повернул голову к люльке, где мирно посапывал наш маленький Матье Люсьен, и его взгляд мгновенно наполнился безграничной отцовской гордостью. Затем Люсьен потянулся к карману брюк и достал оттуда небольшую, обтянутую бархатом коробочку глубокого лавандового цвета.

— Это тебе, — серьёзно произнёс он, вкладывая коробочку в мои ладони. — Моя благодарность за сына.

Я удивлённо приподняла брови и аккуратно открыла крышку. Внутри, на шёлковой подушечке, покоился изящный, невероятно красивый браслет из белого золота. Он был выполнен в виде тонкого переплетения, а по центру сверкал редчайший, крупный бриллиант нежно-сиреневого, лавандового оттенка, окружённый россыпью мелких прозрачных камней. Но самым трогательным было то, что на обратной стороне застёжки была выгравирована крошечная волчья лапка и дата рождения нашего сына.

— Люсьен... — у меня перехватило дыхание, а на глаза снова навернулись слёзы счастья. — Он волшебный. Спасибо тебе, любимый.

— Я сам надену его, — Люсьен бережно достал браслет и застегнул его на моем тонком запястье. Его горячие пальцы нежно огладили мою кожу. — Теперь, когда я буду далеко по делам синдиката, этот камень будет напоминать тебе, что моя сила и моя защита всегда рядом с тобой и Матье.

Я притянула его к себе, целуя в щеку, чувствуя себя самой любимой и защищённой женщиной на земле. Наша новая жизнь только начиналась, и она была наполнена ароматом пионов, блеском лавандовых бриллиантов и абсолютным семейным счастьем.