Колики

(От лица Давины)

Сегодняшний день с самого утра не задался. Люсьену пришлось срочно уехать в Ниццу на важную деловую встречу, которую никак нельзя было перенести, и я осталась на вилле одна с детьми и няней. Но, как назло, у няни разыгралась жуткая мигрень, и я отпустила её отдохнуть в её флигель, уверенная, что легко справлюсь сама.

Как же я ошибалась.

Ближе к обеду у маленькой Амели начались первые сильные колики. Наша обычно спокойная, тихая принцесса плакала навзрыд уже второй час. Её крошечное личико покраснело, она поджимала ножки к животику и заходилась в крике, который эхом разносился по всему дому. Я без устали носила её на руках, прижимала к себе, пытаясь согреть её животик своим теплом, качала и шептала ласковые слова, чувствуя, как у самой от усталости и жалости к дочери начинают капать слёзы. Моя спина разламывалась, а в голове шумело от недосыпа.

В этот самый момент в гостиную ураганом влетел Матье. На его ладошке всё ещё белел пластырь после вчерашнего инцидента с Ониксом, но энергии у нашего четырёхлетнего упрямца было хоть отбавляй.

— Мама! Поиграй со мной в лего! — громко закричал сын, с грохотом высыпая целую коробку пластикового конструктора прямо на паркет. — Я хочу построить большой замок для Оника! Давай строить!

— Матье, пожалуйста, потише, — взмолилась я, покачивая плачущую Амели, которая от резкого звука закричала ещё громче. — У сестрёнки очень болит животик. Поиграй сам немного, дорогой. Мама сейчас освободится и поможет тебе.

Но Матье, уставший от того, что в последнее время всё внимание доставалось не ему, моментально вспыхнул. Детская ревность, которую мы так долго пытались обуздать, снова полезла наружу.

— Нет! Не хочу сам! — закричал он, топнув ногой. — Ты всегда с ней! Амели, Амели, Амели! Только её качаешь! А я? Ты меня вообще не любишь!

— Матье Деверо, прекрати немедленно, — мой голос задрожал от крайнего напряжения. — Это неправда. Я люблю тебя. Но сестре сейчас плохо, ей больно! Пожалуйста, прояви терпение!

— Не буду! — впал в настоящую истерику сын.

Его личико залилось пунцовой краской. Поддавшись слепой обиде, он со всей силы пнул построенную из лего башенку, так что детальки с сухим треском разлетелись по всей гостиной, а затем схватил со стола мою любимую фарфоровую чашку с недопитым чаем и швырнул её на пол. Фарфор с оглушительным звоном разлетелся на мелкие осколки, а тёмная жидкость грязным пятном растеклась по светлому ковру.

От этого грохота Амели буквально зашлась в ультразвуковом крике, сжимая кулачки.

В этот момент внутри меня что-то с треском оборвалось. Моё ангельское терпение, подкошенное бессонной ночью, бесконечным плачем дочери и жуткой физической усталостью, окончательно лопнуло. Я резко повернулась к сыну, и мой голос, обычно мягкий и нежный, сорвался на грозный, звенящий крик:

— МАТЬЕ! ПРЕКРАТИ СЕЙЧАС ЖЕ!

Сын от неожиданности мгновенно замолчал, его рот остался приоткрытым, а в глазах промелькнул самый настоящий испуг. Он никогда не видел меня такой.

— Как ты себя ведёшь?! — тяжело дыша, на одном дыхании отчитывала я его, едва сдерживая злые слёзы. — Ты разбил чашку! Ты устроил жуткий беспорядок и напугал свою маленькую сестру, которая и так плачет от боли! Ты обещал папе быть взрослым и сильным защитником, а ведёшь себя как капризный, избалованный ребёнок! Мне стыдно за твоё поведение, Матье! Стыдно!

Я указала дрожащим пальцем в сторону лестницы:

— Немедленно марш в свою комнату! И пока ты не успокоишься и не решишь извиниться, ты оттуда не выйдешь! Живо!

Матье испуганно шмыгнул носом. Мой крик подействовал на него отрезвляюще. На его глазах выступили крупные слёзы — теперь уже не от злости, а от обиды и понимания, что он действительно перегнул палку и сильно расстроил маму. Он всхлипнул, развернулся и быстро побежал наверх, громко хлопнув дверью своей детской.

Я осталась стоять посреди разгромленной гостиной. На ковре растекалась лужа чая со стеклянными осколками, на руках всё так же надрывно плакала Амели, а из глубины дома доносился виноватый скулёж Оникса, который чувствовал напряжение хозяев. Я бессильно опустилась на диван, прижала кричащую дочку к груди и, не выдержав давления этого дня, сама горько и тихо расплакалась в унисон со своей малышкой, отчаянно молясь, чтобы Люсьен поскорее вернулся домой.

(От лица Люсьена)

Когда мой внедорожник плавно затормозил у главного входа виллы в Грасе, на часах было около шести вечера. Переговоры в Ницце затянулись, и всё это время меня не покидало странное, глухое беспокойство. Обычно на вилле царила атмосфера абсолютного покоя, но сегодня, едва я заглушил двигатель, меня встретила звенящая, неестественная тишина.

Даже Оникс не выбежал встречать машину.

Я быстро прошёл через террасу и толкнул тяжёлую дубовую дверь. Стоило мне сделать шаг в холл, как в нос ударил едва уловимый запах пролитого чая, а из гостиной донеслись тихие, надрывные всхлипы.

Я мгновенно оказался в комнате. Картина, представшая перед моими глазами, заставила моё сердце сжаться от ярости и жалости одновременно.

На полу валялись разбросанные детали лего, посреди светлого ковра темнело огромное пятно от чая вперемешку с острыми осколками фарфора. На диване, съёжившись в комочек и прижимая к себе тихонько попискивающую Амели, сидела Давина. Её плечи мелко дрожали, лицо было бледным, со следами слёз, а под глазами залегли тёмные тени от изнеможения. Рядом с диваном, виновато опустив голову и поджав хвост, лежал Оникс, словно пытаясь своей огромной тушей закрыть хозяйку от всего мира.

— Ди... — тихо позвал я, в один шаг преодолевая расстояние до дивана и опускаясь перед ней на колени.

Давина вздрогнула, подняла на меня полные слёз, измученные глаза, и в её взгляде промелькнуло такое облегчение, что у меня перехватило дыхание.

— Люсьен... — её голос сорвался на шёпот. — Наконец-то ты дома. У няни мигрень, я отпустила её... Амели кричит весь день, у неё колики, а Матье... Матье устроил жуткую истерику, разбил чашку, напугал её. Я... я не выдержала, Люсьен. Я накричала на него и отправила в комнату. Я плохая мать, я просто не справилась...

Она снова тихо зарыдала, утыкаясь лбом в моё плечо. Я аккуратно забрал из её ослабевших рук затихающую Амели, бережно прижал малышку к своей груди и свободной рукой крепко обнял жену, целуя её в заплаканные глаза и виски.

— Тише, моя жизнь. Прекрати. Ты лучшая мать на свете, — хрипло и уверенно произнёс я, поглаживая её по спине. — Ты со всем справилась. Сейчас я здесь, и я всё улажу. Слышишь? Всё хорошо.

Я переложил Амели на её мягкий кокон на диване — уставшая от крика малышка наконец-то начинала засыпать, убаюканная моим присутствием. Затем я помог Давине подняться.

— Иди в спальню, Ди. Прими тёплый душ и ложись спать. Клянусь, никто в этом доме не посмеет побеспокоить тебя до самого утра.

Давина послушно, как в тумане, кивнула. Она посмотрела на меня с бесконечной благодарностью и медленно поднялась по лестнице на второй этаж.

Как только дверь нашей спальни закрылась, моё лицо мгновенно посуровело. Ласковый муж и заботливый отец уступили место главе семьи Деверо, чьи приказы не обсуждаются. Я бросил короткий, ледяной взгляд на волка:

— Оникс. Охраняй Амели. Не отходи ни на шаг.

Волк преданно фыркнул и плотнее прижался к колыбели спящей малышки.

Я медленно закатал рукава своей белоснежной рубашки и направился к лестнице. Настало время для очень серьёзного мужского разговора со старшим сыном. Наш наследник явно забыл, что значит быть мужчиной Деверо.

Я поднялся на второй этаж. Шаги мои были беззвучными, но тяжёлая энергетика гнева, казалось, заполняла весь коридор. Я подошёл к двери детской Матье. Изнутри не доносилось ни звука — сын притих, прекрасно понимая, что совершил нечто ужасное.

Я без стука толкнул дверь и вошёл внутрь.

Матье сидел на краю своей кровати, поджав колени к подбородку. Его игрушки были аккуратно сложены — видимо, от страха он попытался быстро прибраться. При виде меня он весь сжался, его личико побледнело, а в больших глазах отразился неподдельный страх. Он знал этот мой взгляд. Взгляд, которым я судил тех, кто нарушил закон.

Я молча подошёл к нему, взял стул, стоявший у письменного стола, развернул его спинкой вперёд и сел напротив сына. Наша разница в росте и силе сейчас ощущалась особенно остро.

— Посмотри на меня, Матье, — тихо, но до жути холодно произнёс я.

Сын медленно поднял голову. На его щеках ещё не высохли дорожки от слёз.

— Мы разговаривали с тобой на парковке в Париже, — ровно начал я, чеканя каждое слово. — Я объяснял тебе, что такое ответственность. Я объяснял тебе, что мама носит под сердцем, а теперь кормит твою сестру, и её покой — это закон нашего дома. Что ты устроил сегодня?

Матье судорожно сглотнул, его губы задрожали:
— Я... я просто хотел поиграть... А мама только с ней...

— Замолчи, — оборвал я его попытку оправдаться, и сын тут же прикусил губу. — Ты устроил истерику. Ты разбросал игрушки. Ты напугал сестру, у которой болел живот. И самое главное — ты разбил вещь и заставил маму плакать. Из-за тебя твоя мать сейчас без сил лежит наверху и винит во всём себя.

Я наклонился ближе, заглядывая в его испуганные глаза:
— Мужчина никогда, слышишь меня, никогда не заставляет женщину плакать. Тем более свою мать. Ты поднял бунт в моей крепости, пока меня не было. Ты повёл себя как слабый, глупый капризный мальчишка, а не как мой сын.

Из глаз Матье брызнули новые слёзы. Он попытался протянуть ко мне ручки:
— Папа... прости... я больше не буду, честно! Я не хотел, чтобы мама плакала!

Я не позволил ему обнять себя. Сейчас ему нужен был холодный урок, а не мягкое утешение.

— Прощения ты будешь просить у мамы. Завтра утром, — отрезал я, поднимаясь на ноги и возвращая стул на место. — А сейчас слушай моё наказание. Никаких тренировок на газоне с мячом на две недели. Никаких мультиков. Всё это время ты будешь помогать мне по дому. Завтра утром ты лично уберёшь каждую детальку лего в гостиной и поможешь мне отмыть ковёр от чая. Ты понял меня, Матье?

— Понял, папа... — шмыгая носом и утирая слёзы кулачками, прошептал сын. — Я всё уберу. Я извинюсь.

— Ложись спать. Чтобы я больше не слышал ни звука из этой комнаты, — я развернулся и вышел, закрыв за собой дверь.

Я спустился вниз. Гостиная встретила меня тихим сопением Амели. Оникс преданно поднял голову, докладывая, что пост сдан без происшествий. Я аккуратно взял дочь на руки — она была такой крошечной и тёплой. Убаюкав её окончательно, я перенёс её в детскую люльку, а затем быстро навёл порядок в гостиной: собрал осколки фарфора, убрал лего и засыпал пятно на ковре специальным средством.

Когда в доме воцарился идеальный порядок, я поднялся в нашу спальню. Давина спала, уткнувшись лицом в подушку, её ресницы всё ещё были влажными от слёз. Я тихо разделся, лёг рядом и бережно притянул её к себе, укладывая её голову на свою грудь. Давина сквозь сон облегчённо вздохнула и крепче обняла меня руками.

Шторм утих. Моя семья снова была под моей надёжной защитой, и я знал, что завтрашнее утро мы встретим совсем по-другому.

Ночь в Провансе опустилась тяжёлым, тёмным покрывалом. За окнами нашей спальни изредка шумел тёплый ветер, принося с собой густой лавандовый аромат, а в саду монотонно пели цикады.

Я лежал без сна, глядя в потолок, на котором плясали бледные тени от лунного света. Давина спала у меня на груди. Её дыхание наконец-то выровнялось, стало глубоким и спокойным, но она всё ещё изредка вздрагивала во сне — сказывалось дневное перенапряжение. Я осторожно поглаживал её по обнажённому плечу, оберегая её покой.

Около двух часов ночи из детской, расположенной через стенку, донёсся тихий, жалобный всхлип.

Я среагировал мгновенно. Аккуратно, чтобы не разбудить жену, я переложил её голову на мягкую подушку, накрыл одеялом до самых плеч и бесшумно поднялся с постели. Накинув шёлковый тёмный халат, я вышел в коридор.

В детской Амели горел мягкий, приглушённый свет ночника в виде полумесяца. Оникс, лежавший на пушистом ковре прямо у колыбели, поднял голову и тихонько вильнул хвостом при моём появлении. Малышка возилась в своём коконе: её крошечные кулачки были прижаты к личику, а ножки она то и дело подтягивала к животику, тихонько кряхтя от подступающих колик. Она вот-вот готова была зайтись в плаче.

— Ш-ш-ш, маленькая моя, — шёпотом произнёс я, наклоняясь над колыбелью.

Я бережно поднял дочь на руки. Она была такой невесомой, хрупкой. Я уложил её животиком к себе на широкую, тёплую грудь — так, чтобы моё тепло согревало её спазмированный животик. Моя ладонь полностью закрывала её крошечную спинку.

Я начал медленно ходить по комнате, мерно покачиваясь из стороны в сторону.

— Тихо, Амели. Папа здесь. Папа держит тебя, — тихо напевал я ей на ухо своим низким, ровным баритоном.

Малышка почувствовала знакомый запах, тепло и уверенную силу. Её судорожные вздохи стали реже, она расслабила крохотные пальчики и уткнулась носиком мне в шею. Животик перестал её беспокоить, и тёплая сонная истома наконец сморила её.

Я ходил так около получаса, боясь нарушить это хрупкое перемирие с болью. Великий и грозный Люсьен Деверо, которого боялись самые опасные люди Европы, сейчас послушно вышагивал по детской комнате, баюкая крошечную девочку и чувствуя себя самым счастливым человеком на свете.

Убедившись, что Амели крепко и глубоко заснула, я аккуратно переложил её обратно в колыбель, поправил лёгкое одеяльце и ласково потрепал Оникса по загривку.

— Охраняй, — едва слышно приказал я волку.

Когда я вернулся в нашу спальню, Давина сонная приоткрыла глаза и потянулась ко мне:
— Люсьен... она плакала?

— Всё хорошо, моя жизнь. Она спит, — я лёг обратно в постель и крепко прижал к себе жену, целуя её в макушку. — Спи. Я держу всю нашу вселенную.

Только я успел прикрыть глаза, убаюканный мерным дыханием спящей на моём плече Давины, как в тишине нашей спальни раздался едва слышный шорох. Дверь, которую я прикрыл не до конца, медленно и бесшумно приоткрылась.

В узкой полосе лунного света, проникавшего из коридора, показался маленький силуэт.

Матье стоял на пороге, прижимая к себе своего верного осьминога Осю. В полумраке его личико казалось совсем бледным, глаза блестели от невыплаканных слёз, а плечи мелко дрожали. Он переминался с ноги на ногу, не решаясь сделать шаг внутрь.

Я аккуратно убрал руку из-под головы Давины, стараясь не потревожить её глубокий сон, и бесшумно сел на краю кровати. При виде меня Матье испуганно шмыгнул носом и сделал полшага назад, решив, что я сейчас снова отправлю его в комнату. Весь его дневной бунт и капризы испарились без следа — сейчас это был просто напуганный четырёхлетний ребёнок, которому отчаянно нужна была защита родителей.

Я вздохнул, чувствуя, как улетучивается остаток моей суровости. Я поднялся, тихо подошёл к сыну, опустился перед ним на одно колено и заглянул в его заплаканные глаза.

— Что случилось, чемпион? — шёпотом спросил я, убирая растрёпанную тёмную прядку с его лба. — Почему не спишь?

— Папа... — так же шёпотом, едва сдерживая всхлип, отозвался Матье. Он крепче прижал к груди игрушку. — Мне приснился плохой сон. Про Оника... и про то, что ты на меня сердишься и уезжаешь в Париж. И... и я очень сильно испугался. Можно я... можно я полежу с вами? Пожалуйста. Я буду тихо-тихо.

Я посмотрел на его маленькую ручку, где на ладошке белел пластырь, и моё сердце окончательно смягчилось. Наш маленький упрямый боец сегодня получил важный, суровый урок, и его детской душе сейчас просто нужно было подтверждение, что его по-прежнему любят.

— Иди сюда, — хрипло улыбнулся я, бережно подхватывая его на руки вместе с его осьминогом.

Матье тут же обвил мою шею своими ручонками, утыкаясь мокрым носом мне в плечо. Он был тёплым и пах детским шампунем с ароматом ромашки.

Я аккуратно вернулся к кровати, забрался под одеяло и устроил Матье посередине — между мной и Давиной. Сын мгновенно свернулся калачиком, поджав коленки, и уткнулся маме в бок.

Давина сквозь сон почувствовала тепло своего первенца. Она инстинктивно повернулась на бок, закинула руку на Матье и притянула его к себе, нежно целуя в макушку и тихо бормоча что-то ласковое. Матье облегчённо и сладко вздохнул, его пальчики расслабились, отпуская игрушку, и он моментально заснул, согретый нашим общим теплом.

Я накрыл их обоих тёплым одеялом, обнял Давину за талию, прижимая её и сына к своей груди, и наконец закрыл глаза. Вся моя крепость была в сборе, надёжно укрытая от любых ночных кошмаров и жизненных штормов.