Бунт

Мы планировали этот разговор как идеальный семейный праздник. Пятничная эстафета Матье прошла блестяще — Люсьен действительно отложил все дела, приехал в школу и вместе с сыном завоевал для класса золото в спортивных забегах. Матье светился от гордости, Амели вела себя образцово-показательно, и субботний вечер на террасе казался идеальным моментом для нашего грандиозного объявления.

На столе исходил паром запечённый картофель, в вазах благоухала свежая лаванда, а Бандит лениво караулил упавшие кусочки сыра у ног Люсьена.

— Итак, команда Деверо, — Люсьен отложил вилку и многозначительно переглянулся со мной. Он положил свою ладонь поверх моей, и на его лице появилась редкая, открытая улыбка. — У нас с мамой есть для вас очень важная новость. Наша крепость расширяется. К концу зимы в нашей семье появится ещё один малыш. У вас будет братик или сестрёнка.

Я затаила дыхание, ожидая восторженных криков, расспросов или хотя бы удивления.

Но на террасе повисла глухая, неестественная тишина.

Девятилетний Матье медленно опустил вилку на тарелку. Его лицо, ещё минуту назад весёлое, мгновенно посерьёзнело. Он посмотрел на снимок УЗИ, который я аккуратно положила на край стола, затем на наши с Люсьеном руки, и его плечи напряглись.

— Ещё один? — тихо, с нескрываемой обидой в голосе спросил Матье. — Но... зачем? Нам же и так хорошо.

— Матье, чемпион... — начал было Люсьен, но сын перебил его, что бывало крайне редко.

— Ты обещал, что на следующих каникулах мы вдвоём поедем в горы на каньонинг! — Матье вскочил из-за стола, его тёмные глаза блестели от подступающих слёз ревности. — А теперь ты снова будешь занят? Мама опять будет уставать, а мне придётся сидеть с Амели и этим новым мелким? Я не хочу никакого брата! Мне хватает Амели!

— Я тоже не хочу! — вдруг звонко поддержала брата четырёхлетняя Амели. Она сердито топнула ножкой под столом и крепко прижала к себе своего нового розового единорога. — Не надо нам никого! Я маленькая принцесса! Игрушки мои! И единорог мой! Папа, скажи ей, пусть она вернёт его обратно в больницу!

Амели надула губы, её личико покраснело, и она демонстративно отвернулась к перилам террасы, пряча лицо в пушистой гриве игрушки.

Матье, тяжело дыша, бросил на нас последний обиженный взгляд, развернулся и стремительно убежал в дом. Через секунду из глубины коридора донёсся глухой стук двери его комнаты. Оникс, растерянно переведя взгляд с нас на лестницу, тихо заскулил и побрёл вслед за своим молодым хозяином.

Я растерянно посмотрела на Люсьена. Моё сердце болезненно сжалось. Наш идеальный сценарий рассыпался в прах за одну минуту. Мы так сосредоточились на собственной радости, что совершенно забыли, каково это для детей — делить внимание родителей, которое и так распределялось по минутам.

Люсьен медленно выдохнул. Его лицо снова приобрело то самое сосредоточенное, собранное выражение, с которым он обычно шёл на самые сложные переговоры. Он мягко сжал мою дрожащую ладонь.

— Спокойно, Ди. Это нормальная реакция. Они защищают свою территорию, — тихо произнёс он, поднимаясь из-за стола. — Я поговорю с Матье. А ты обними нашу бунтующую принцессу. Мы со всем разберёмся.

Стоило Матье убежать, как Амели, громко шмыгая носом и сердито сопя, тоже спрыгнула со стула. Сжав своего единорога так, что несчастная игрушка едва не треснула, она крикнула: «Я буду жить в коробке!» — и крошечным ураганом умчалась в сторону детской.

На террасе повисла звенящая тишина.

Люсьен ушёл наверх, к сыну, а я осталась стоять у стола. В этот момент на меня навалилось всё сразу: физическая усталость последних недель, душная утренняя тошнота, которая внезапно вернулась к вечеру, и дикий, неконтролируемый всплеск гормонов. В горле перехватило дыхание, а к глазам подступили горячие, жгучие слёзы.

*«А вдруг они правы? — пронеслась в голове паническая мысль. — Вдруг мы действительно отнимем у них часть нашей любви? Вдруг я не справлюсь с тремя?»*

Чувствуя, что земля уходит из-под ног, я бросилась в дом. Пробежав мимо пустой гостиной, я поднялась в нашу спальню, практически влетела в ванную комнату и с тихим щелчком повернула защёлку замка.

Здесь, в полумраке просторной ванной, пахнущей моими лавандовыми маслами и дорогим парфюмом Люсьена, я наконец дала волю слезам. Я прислонилась спиной к прохладной кафельной стене и медленно сползла вниз, на мягкий коврик, уткнувшись лицом в колени. Плечи судорожно вздрагивали. Я плакала навзрыд — от обиды за детей, от страха, от глупого бессилия, которое так внезапно парализовало меня.

Оникс остался под дверью — я слышала, как его тяжёлое тело опустилось на паркет в спальне, и как он преданно и обеспокоенно заскулил, царапая когтями деревянный порог ванной.

Прошло около десяти минут. Мои всхлипы постепенно затихали, сменяясь тяжёлым, прерывистым дыханием.

Вдруг послышались тихие, уверенные шаги Люсьена. Оникс тихонько тявкнул, приветствуя хозяина, и затих.

— Ди? — раздался за дверью низкий, невероятно спокойный и глубокий голос мужа. В нём не было паники, только бесконечная, убаюкивающая нежность. Он не стал дергать ручку. — Моя жизнь, открой мне, пожалуйста.

Я шмыгнула носом, поспешно вытирая мокрые щёки ладонями.
— Люсьен... иди к детям. Мне просто... мне нужно побыть одной. Гормоны. Всё хорошо.

— Нет, не всё хорошо, — мягко, но непреклонно возразил он. — Моё место там, где плачет моя жена. Открой дверь, Ди. Или мне придётся вспомнить свои старые навыки и вскрыть этот замок за три секунды. Ты же знаешь, я это сделаю.

В его голосе послышалась едва уловимая улыбка, и это немного разрядило мою глухую панику. Я тяжело вздохнула, поднялась на ноги и нехотя повернула защёлку.

Дверь тут же открылась. Люсьен стоял на пороге — без пиджака, в расстёгнутой у ворота рубашке. Его тёмные глаза мгновенно оценили моё состояние: покрасневший нос, припухшие веки и дрожащие губы. На его лице отразилась такая острая, болезненная нежность, что я снова всхлипнула.

Муж сделал шаг вперёд, закрыл за собой дверь и, не говоря ни слова, притянул меня к себе. Он сел прямо на пушистый коврик у стены, увлекая меня за собой и усаживая к себе на колени. Его сильные, горячие руки крепко обняли меня, а широкая ладонь бережно прижала мою голову к его сильной груди.

— Ну же, маленькая моя... тише, — шептал Люсьен, медленно поглаживая меня по спине и целуя в макушку. — Всё хорошо. Я здесь. Слышишь? Лев держит оборону.

— Они... они так расстроились, Люсьен, — пробормотала я, пряча лицо в изгибе его шеи, вдыхая его родной, успокаивающий запах. — Матье думает, что мы его бросим... Амели боится за свои игрушки... Я чувствую себя ужасной матерью.

— Глупости, — отрезал Люсьен, и в его голосе зазвучала та самая непоколебимая уверенность, которая всегда возвращала меня к жизни. — Ты лучшая мать на свете. А наши дети просто привыкли быть центром нашей вселенной. Это нормальный детский эгоизм и страх перед неизвестным. Матье испугался, что потеряет нашу мужскую связь. Я поговорил с ним. Он уже успокоился, сидит в комнате и думает над моими словами. А Амели... Амели просто повторяет за братом, ты же её знаешь.

Люсьен аккуратно приподнял мой подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. В их тёмной глубине не было ни капли сомнения.

— Любовь не делится, Ди. Она умножается. И мы докажем им это. Вместе. Наша крепость выдержит любые бури, а через несколько месяцев они будут драться за право первыми покатать коляску. Веришь мне?

Я посмотрела в его тёплые, уверенные глаза, почувствовала, как под его ладонью на моём животе разливается спокойное тепло, и наконец облегчённо улыбнулась, кивая головой.

— Верю, мой Лев. Всегда верю.

Мои слёзы наконец полностью высохли, оставив лишь лёгкую, умиротворяющую усталость. Я по-прежнему сидела на коленях у Люсьена, слушая мерный и успокаивающий стук его сердца. В ванной было тихо, только за дверью Оникс преданно вздыхал, карауля наш покой.

Люсьен аккуратно отвёл мокрые кудряшки от моего лица и посмотрел на меня с нежной, едва заметной улыбкой.

— Твои плечи всё ещё напряжены, Ди, — тихо заметил он, медленно массируя мою шею своими тёплыми, сильными пальцами. — Нам обоим нужно смыть этот тяжёлый день. Особенно тебе. Давай наберём ванну?

Я согласно кивнула, утыкаясь носом в его ключицу. Сама мысль о горячей воде и расслаблении казалась сейчас спасительной таблеткой.

Люсьен аккуратно поднялся, увлекая меня за собой, и подошёл к нашей просторной ванне на изящных изогнутых ножках. Он повернул вентили, регулируя воду до идеальной, приятной телу температуры, и потянулся к стеклянному флакону на полке. Через секунду комнату наполнил густой, обволакивающий и такой родной аромат лавандового масла. Пар начал медленно подниматься вверх, создавая атмосферу уединения и уюта.

Пока ванна наполнялась, Люсьен бережно помог мне раздеться, бережно целуя каждое обнажающееся плечо, словно безмолвно прося прощения за все тревоги этого вечера. Затем он быстро скинул свою одежду. На его теле в полумраке чётко выделялись рельефные мышцы и татуировка волка на спине — символ его дикой, оберегающей природы.

Он первым зашёл в воду, устраиваясь поудобнее, а затем протянул мне руки.
— Иди сюда, моя жизнь.

Я осторожно опустилась в тёплую, лавандовую воду прямо перед ним, откидываясь спиной на его широкую грудь. Вода приятно обволакивала тело, мгновенно снимая накопившуюся за неделю тяжесть и тошноту. Люсьен обнял меня сзади, укладывая свои сильные ладони на мой живот под водой, согревая его своим теплом.

— Хорошо? — негромко спросил он, утыкаясь подбородком в моё плечо.

— Невероятно... — выдохнула я, прикрывая глаза от блаженства. — Кажется, я физически чувствую, как уходит вся тревога.

Муж медленно зачерпнул горсть теплой воды и полил её на мои плечи, смывая остатки напряжения. Его прикосновения под водой были плавными, тягучими и наполненными такой глубокой нежностью, от которой по коже бежали мурашки. Это не была искра безумной страсти — это было чистое, зрелое единение двух людей, которые делят одну душу на двоих.

— Завтра утром всё будет выглядеть иначе, Ди, — тихо проговорил Люсьен, целуя меня в мокрую шею. — Матье выспится, обдумает наш разговор. Он умный парень, он поймёт, что его место в моём сердце никто и никогда не займёт. А с Амели мы найдём компромисс. Наш новый малыш ещё даже не родился, а у него уже есть самая лучшая в мире мама и самый надёжный старший брат, который будет его защищать, даже если сейчас ворчит.

Я накрыла его ладони своими, чувствуя себя в абсолютной, железобетонной безопасности. В этой тёплой воде, окутанной ароматом прованской лаванды, все страхи казались далёкими и глупыми.

— Спасибо тебе, Люсьен, — прошептала я, поворачивая голову, чтобы коснуться его губ нежным поцелуем. — За то, что ты всегда знаешь, что сказать. И за то, что ты держишь меня, когда я готова упасть.

— Я буду держать тебя всегда, Давина, — серьёзно ответил он, углубляя поцелуй и прижимая меня к себе ещё ближе. — До нашего самого последнего вздоха.

Мы провели в воде ещё очень долго, тихо переговариваясь, пока вода не начала остывать. И когда мы наконец вышли, бережно укутавшись в мягкие халаты, внутри меня царил абсолютный, звенящий покой. Наша лавандовая крепость готовилась к переменам, и мы были готовы встретить их вместе.

Мы уснули поздно, убаюканные лавандовым паром и тихим, мерным шёпотом друг друга. Ночной Прованс за окном дышал прохладой, шёлковые шторы едва заметно колыхались, а Оникс привычно устроился на коврике у приоткрытой двери спальни.

Глубокий сон прервался внезапно, где-то в районе трёх часов ночи.

Сквозь сонную пелену я услышала тихий, жалобный всхлип, доносившийся из коридора, а затем — тихое, прерывистое шмыганье носом. Оникс глухо заворчал, но тут же затих, приветственно застучав хвостом по полу.

Я мгновенно приоткрыла глаза и приподнялась на локте. Люсьен проснулся на секунду раньше меня — его тело уже напряглось, готовое к любому шороху, а тёмные глаза в полумраке спальни мгновенно сфокусировались на дверном проёме.

Там, в бледном лунном свете, стояла наша четырёхлетняя принцесса. Она была в своей сиреневой пижамке в звёздочку, босая, а в одной ручке по-прежнему волочился по полу несчастный розовый единорог, которого она так яростно защищала вечером. По её пухлым щёчкам текли крупные слёзы, а плечики судорожно вздрагивали от беззвучного плача.

— Амели... — тихо позвала я, протягивая к ней руку. — Малышка, иди сюда. Что случилось?

Услышав мой голос, Амели не выдержала. Она громко, навзрыд расплакалась и со всех ног бросилась к нашей огромной кровати.

— Мама! Папа! — захлёбываясь слезами, лепетала она, пытаясь вскарабкаться на высокую постель.

Люсьен среагировал мгновенно. Одним плавным движением он перегнулся через край кровати, легко подхватил плачущую дочь на руки и усадил её прямо между нами. Он накрыл её маленькие, озябшие ножки тёплым одеялом и прижал её к своей широкой груди, бережно убаюкивая.

— Ш-ш-ш, тише, маленькая разбойница, — его низкий, ровный голос в ночной тишине действовал как лучшее успокоительное. Он мягко гладил её по кудрявой головке, пока она уткнулась заплаканным лицом в его плечо. — Папа здесь. Всё хорошо. Тебе приснился плохой сон?

Амели судорожно закивала, крепко вцепившись пальчиками в его футболку.

— Мне... мне приснилось, что этот новый мелкий... он забрал моего единорога, — всхлипывая, пролепетала она, и новые слёзки заблестели на её ресницах. — И вы... вы уехали с ним в красивый замок, а меня и Матье оставили в коробке. И... и Оня тоже ушёл с вами! Папа, я не хочу, чтобы вы уезжали! Я буду хорошей, я больше не буду капризничать из-за сиреневого платья!

Моё сердце болезненно сжалось от этой детской, наивной, но такой глубокой тревоги. Я пододвинулась ближе, обнимая дочку со спины и целуя её в горячий, влажный лобик.

— Ох, глупенькая моя принцесса... — нежно прошептала я, стирая пальцем слёзы с её щёк. — Как же мы можем оставить тебя и Матье? Вы — наше самое главное сокровище. Никакой новый малыш никогда, слышишь, никогда не заберёт твоего единорога и уж точно не заберёт нашу любовь к тебе. Вы с Матье всегда будете нашими первыми, самыми любимыми детьми.

Люсьен крепче прижал её к себе, заставляя Амели посмотреть в его серьёзные, тёплые глаза.

— Послушай меня, Амели, — тихо, но твёрдо произнёс он. — Никто и никогда не заберёт тебя из нашей крепости. Мама и папа всегда будут рядом с тобой. И твой единорог останется только твоим. А новый малыш... он будет совсем крошечным. Он не умеет ходить, не умеет играть. И знаешь, кто будет учить его всему этому?

Амели шмыгнула носом, с любопытством уставившись на отца:
— Кто?

— Ты, — улыбнулся Люсьен, легонько коснувшись кончика её носа пальцем. — Ты будешь его старшей, умной сестрой. Ты покажешь ему свои игрушки, если сама захочешь. Ты будешь защищать его вместе с Матье. Ты станешь для него настоящей королевой.

Амели на секунду задумалась, переваривая эту мысль. Перспектива стать «королевой» и кем-то руководить явно пришлась нашей маленькой командирше по душе. Она крепче прижала к себе единорога, переводя взгляд с Люсьена на меня.

— Правда? Я буду главной? — уже гораздо тише спросила она.

— Самой главной старшей сестрой, — подтвердила я, улыбаясь и целуя её в пухлую щёчку.

Постепенно судорожные вздохи Амели прекратились. Тяжёлые веки малышки начали слипаться, разморённые теплом нашей постели и ласковыми поглаживаниями Люсьена. Она уютно устроилась у него под боком, положив голову мне на плечо и тихонько посапывая.

Мы с мужем переглянулись в темноте. Люсьен бережно укрыл нас троих одеялом и прижал меня к себе свободной рукой. Ночная буря улеглась, оставив после себя лишь тихое, созидательное тепло. Наша крепость успешно выдержала первый детский протест, и мы знали, что вместе справимся со всем.

(От лица Люсьена)

Утро ворвалось в спальню яркими прованскими лучами, пробивавшимися сквозь щели в плотных шторах. Я проснулся от привычного ощущения тепла под боком. Давина сладко спала, уткнувшись носом в моё плечо. Рядом с ней, свернувшись калачиком и тихо посапывая, лежала Амели. Её кудряшки забавно растрепались, а пухлая ручка по-прежнему собственнически обнимала розового единорога.

Я аккуратно потянулся, стараясь не потревожить своих девочек, как вдруг тишину дома нарушил торопливый, глухой топот на лестнице.

Дверь нашей спальни резко, без стука распахнулась. На пороге стоял взъерошенный девятилетний Матье. На его бледном лице читалась крайняя степень паники, а в больших тёмных глазах застыл неподдельный страх. Он даже забыл поправить свои любимые титановые часы, которые криво висели на запястье.

— Папа! Мама! — громко, задыхаясь от быстрого бега, воскликнул он. — Проснитесь! Амели пропала!

Я мгновенно подобрался, моё тело рефлекторно перешло в режим боевой готовности. Давина от резкого крика сына тут же распахнула глаза и испуганно села на постели, прижимая одеяло к груди.

— Матье, чемпион, спокойно, — ровным, командирским голосом произнёс я, поднимаясь с кровати. — Что значит «пропала»?

— Её нет в комнате! — взволнованно зачастил Матье, переводя дыхание. — Я зашёл к ней, чтобы извиниться за вчерашнее и позвать завтракать, а её кровать пустая! Игрушки разбросаны, шкаф приоткрыт... Я везде посмотрел — на кухне нет, в гостиной нет, Оникс тоже куда-то делся! Папа, вдруг она обиделась из-за моих вчерашних слов про нового мелкого и ушла из дома?! Это я виноват...

Голос Матье дрогнул, он виновато опустил голову, едва сдерживая слёзы. В его детской голове уже нарисовалась страшная картина того, как его маленькая сестра сбежала в дикий лес из-за его бунта.

Давина, которая в первую секунду тоже едва не поддалась панике, вдруг мягко улыбнулась и легонько похлопала по одеялу рядом с собой.

— Матье, посмотри сюда, — тихо позвала она.

Сын растерянно поднял глаза, сделал пару шагов к нашей огромной кровати и заглянул за край высокого пухового одеяла.

Там, прямо посредине простыни, мирно спала укутанная в тёплый кокон Амели. Она забавно причмокнула губами во сне и поудобнее перехватила своего единорога, абсолютно не подозревая, какую бурю только что вызвала в доме.

Матье замер. Напряжение на его лице мгновенно сменилось крайним облегчением, а затем — лёгким раздражением старшего брата, которого так глупо разыграли.

— Она... она что, спала здесь? — шёпотом спросил он, шумно выдыхая.

— Она пришла к нам среди ночи, чемпион, — я подошёл к сыну и крепко положил руку ему на плечо, слегка сжимая его. — Ей приснился плохой сон. Она испугалась, что из-за появления малыша мы все забудем про неё и про тебя.

Матье посмотрел на спящую сестрёнку, затем перевёл взгляд на меня, и в его глазах отразилось глубокое чувство вины.

— Это из-за того, что я вчера наговорил на террасе, да? — тихо спросил он, потирая ремешок часов. — Она испугалась, потому что я злился.

— И поэтому тоже, — мягко подтвердила Давина, приподнимаясь и протягивая руку к сыну. — Матье, иди к нам.

Сын не заставил себя долго ждать. Он обошёл кровать и забрался на постель, усаживаясь рядом с матерью. Давина нежно обняла его за плечи, притягивая к себе. Я сел с другой стороны, замыкая наше кольцо безопасности. Оникс, который всё это время мирно дремал в углу за креслом, лениво поднялся, подошёл к кровати и положил свою тяжёлую морду прямо на колени Матье, словно говоря: *«Я тоже тут, никуда мы не делись»*.

— Прости, мам. Прости, папа, — негромко сказал Матье, глядя на свой орденский браслет. — Я вчера повёл себя как дурак. Я просто... испугался, что всё изменится. И что ты, папа, забудешь про наши тренировки и походы.

— Матье, — я заставил его посмотреть мне прямо в глаза. — Посмотри на меня. Ты мой первенец. Моя гордость. Никто и никогда не сможет занять твоё место. Да, у нас будет больше забот, но моя любовь к тебе не уменьшится ни на грамм. Мы пройдём этот путь вместе, как настоящая команда. И на каньонинг в горы мы поедем, как я и обещал. Мужское слово Деверо не нарушается.

На лице Матье наконец появилась его прежняя, открытая и гордая улыбка. Он крепко пожал мою ладонь.

— Спасибо, папа. Я... я буду самым лучшим старшим братом. И для Амели, и для нового мелкого. Я научу его играть в футбол, как только он научится ходить.

— В этом я даже не сомневаюсь, чемпион, — улыбнулся я.

Амели на кровати зашевелилась, сладко потянулась и, приоткрыв один глаз, сонно пробормотала:
— Матье... а ты принёс мне блинчики? Я уже проснулась и хочу кушать.

Мы все дружно рассмеялись. Наше суматошное утро в лавандовой крепости началось с улыбок, и все ночные страхи окончательно растаяли под лучами тёплого прованского солнца.