Эва
Монитор КТГ пищал без умолку — этот противный, монотонный, зловещий звук врезался в память, выжигая изнутри остатки самообладания. Каждая новая схватка накатывала жёстким, разрывающим изнутри спазмом, но страшнее физической боли было видеть, как после каждого приступа кривая сердцебиения нашей девочки на бумажной ленте стремительно ползла вниз.
— Падение до девяноста ударов в минуту! — резко скомандовал доктор Кристопулос, поправляя датчик на моём мокром от пота животе. — Кислородную маску, быстро! Вводите гинипрал внутривенно, нужно остановить эту родовую деятельность, матка зажала ребёнка!
Мне на лицо надели пластиковую маску. Холодный, сухой кислород хлынул в лёгкие, но я задыхалась — не от нехватки воздуха, а от разрывающей сердце паники. В голове набатом стучала только одна мысль: *«Люсьен, где ты? Спаси нас. Пожалуйста, услышь меня...»*
Дверь бокса реанимации с грохотом распахнулась. В коридоре послышались быстрые, тяжёлые шаги и встревоженные голоса. В палату буквально влетели бледный, взъерошенный Леон и Реми — они летели на предельной скорости частного рейса, созваниваясь со всеми экстренными службами Греции прямо в воздухе.
— Ди! — Леон мгновенно оказался у моей постели, хватая мою ледяную, дрожащую руку. На его лице, обычно таком спокойном, читался неподдельный ужас. — Мы здесь, маленькая моя. Мы тут. Всё под контролем.
— Ди, дыши, смотри на меня, — Реми быстро подошёл с другой стороны, его лицо было суровым и серым от напряжения. — Спокойно, врачи делают всё возможное. Как дети? Мы оставили их с охраной в приёмном покое, Матье держится молодцом, успокаивает Амели...
— Реми... Леон... — из-под кислородной маски вырвался задушенный, хриплый всхлип. Слёзы обжигали щёки. — Люсьен... он не знает... он подумал... это неправда, клянусь вам! Найдите его... ребёнок... КТГ падает...
— Твою мать, где этот чёртов Лев?! — не выдержал Леон, в ярости оборачиваясь к Реми. — Мы перерыли все его контакты, его телефон отключён, маяк на машине заглушён! Он как сквозь землю провалился!
— Я уже поднял всю службу безопасности холдинга, — глухо ответил Реми, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Парни шерстят все дороги от виллы. Если он разбился на том серпантине или...
— Нет! — закричала я, превозмогая новую, дикую схватку, от которой монитор КТГ снова тревожно заверещал. — Нет, он жив! Найдите его... скажите, что девочка... она умирает без него...
Доктор Кристопулос бесцеремонно оттеснил мужчин от кровати:
— Господа, на выход! Вы повышаете её давление! Показатели критические, если через десять минут сердцебиение плода не стабилизируется, мы везём её в операционную на экстренное сечение. Ребёнок на таком сроке может не выдержать кислородного голодания!
Леон бросил на меня полный боли взгляд, крепко сжал мои пальцы на прощание и вместе с Реми вылетел в коридор.
Я осталась один на один со своим страхом в стерильном полумраке операционного блока. Стук сердца моей маленькой дочери на мониторе становился всё более редким, глухим и слабым, словно она тоже теряла силы, устав бороться за жизнь в теле матери, чей мир только что рухнул.
**Часть 274. Голос в пустоте (От лица Люсьена)**
Я гнал внедорожник по узкому, извилистому серпантину, не разбирая дороги. Стрелка спидометра уходила в красную зону, шины визжали на каждом крутом повороте, рискуя сорвать тяжёлую машину в пропасть, на дне которой шумело безразличное Эгейское море.
В голове горел пожар. Проклятый снимок стоял перед глазами, выжигая всё живое. *Давина. Моя Ди.* Каждое её слово, каждый взгляд, наша лавандовая крепость, наши дети — всё казалось теперь жестоким, искусно разыгранным фарсом. Ярость ослепляла, перехватывала горло, превращая дыхание в хрип. Я остановил машину на самом краю заброшенной смотровой площадки, заглушил мотор и со всей силы ударил кулаками по кожаному рулю.
Телефон, швырнутый на пассажирское сиденье, был выключен. Я сам нажал на кнопку блокировки полчаса назад, не желая слышать никаких оправданий. Мне нужно было остаться одному. Одному со своей разъярённой, кровоточащей пустотой.
Я вышел из машины, подставив лицо порывам штормового морского ветра. Прошло сорок минут. Час. Ярость внутри начала медленно, каплей за каплей, уступать место какому-то странному, липкому, ледяному беспокойству. Перед глазами вдруг всплыло её лицо в спальне — смертельно бледное, искажённое не виной, а диким, первобытным ужасом. А её живот... Она была на тридцать шестой неделе. Любое волнение...
*«Что ты наделал, Деверо?»* — глухо отозвался внутренний голос.
Рука сама потянулась к карману. Я достал телефон и зажал кнопку включения. Экран вспыхнул.
В ту же секунду мобильный буквально взорвался от шквала уведомлений. Тридцать пропущенных от Матье. Пятнадцать от Леона. Десять от Реми. Десятки сообщений в мессенджерах.
Моё сердце пропустило удар. Последнее сообщение от Леона, отправленное три минуты назад, горело капслоком:
> *«ДЕВЕРО, ТВОЮ МАТЬ, ОНА В КЛИНИКЕ ГРАСА НА КРИТСКОМ МЫСУ! У НЕЁ НАЧАЛИСЬ ЭКСТРЕННЫЕ РОДЫ ИЗ-ЗА СТРЕССА, КТГ ПАДАЕТ, РЕБЁНОК ЗАДЫХАЕТСЯ! ЕСЛИ ТЫ НЕ ПРИЕДЕШЬ, ТЫ ПОТЕРЯЕШЬ ОБЕИХ!»*
Земля буквально ушла у меня из-под ног. Весь мир вокруг замер, а проклятый снимок в голове мгновенно рассыпался в прах, показавшись самой ничтожной, глупой ложью на свете перед лицом реальной угрозы. Моя Ди. Моя маленькая девочка.
Я прыгнул за руль. Мотор взревел как раненый зверь. Я развернул машину практически на месте, сжигая резину, и понёсся обратно по серпантину вниз, к городу, моля всех богов только об одном — чтобы я успел.
---
**Часть 275. Секунды на спасение (От лица Давины)**
Силы покидали меня. Каждая схватка была похожа на удушье. Монитор КТГ выдавал глухие, редкие удары: *тук... тук... тук...*
— Сердцебиение восемьдесят! — крикнул доктор Кристопулос, натягивая стерильные перчатки. — Больше ждать нельзя! Готовьте операционную, немедленно везём её на кесарево! Давление матери сто шестьдесят на сто десять! Ассистент, анестезиолога сюда!
— Нет... пожалуйста... ещё немного... — шептала я сквозь маску, чувствуя, как меня начинает трясти от ледяного озноба. Ноги становились ватными. Моя девочка внутри затихала, её толчки прекратились. Я теряла её. Самый страшный кошмар моей жизни разворачивался наяву.
Двери палаты с грохотом распахнулись, ударившись о стену.
В проёме стоял Люсьен. Белая льняная рубашка была расстёгнута на груди, волосы растрёпаны ветром, а на лице, всегда таком безупречно холодном и собранном, застыла маска дикого, нечеловеческого отчаяния. Его глаза были расширены от ужаса, когда он увидел меня на каталке в окружении врачей и пищащих приборов.
— Ди! — его голос сорвался на хриплый крик.
Он в три шага преодолел расстояние до постели, расталкивая медсестёр, и рухнул на колени перед моей кроватью. Его большие, дрожащие ладони обхватили моё лицо. Его дыхание было прерывистым, горячим, он целовал мои виски, лоб, глаза, шепча слова, которые я едва разбирала сквозь пелену:
— Прости меня... Прости, моя жизнь, моя Ди... Я дурак, я конченый ублюдок... Пожалуйста, держись, дыши! Я здесь, я с тобой, я никуда не уйду! Слышишь?!
И в ту же секунду, стоило Люсьену сжать мою руку и прижаться своим лбом к моему, КТГ издал протяжный писк, и... ритм начал меняться. Глухие, редкие удары вдруг стали чаще, отчётливее.
*Тук-тук-тук... тук-тук-тук...*
Доктор Кристопулос, уже собиравшийся давать команду на транспортировку, замер, уставившись на экран монитора.
— Невероятно... — прошептал он по-английски. — Пульс плода поднимается. Сто десять... Сто двадцать пять... Тонус матки начинает снижаться. Как это возможно?
— Она чувствует его... — сквозь слёзы прошептала я, из последних сил сжимая пальцы Люсьена. — Она ждала тебя, Лев...
Люсьен поднял голову, его глаза были влажными от слёз — впервые в жизни я видела, как этот сильный, непробиваемый мужчина плачет. Он прижал мою ладонь к своим губам, не отрывая взгляда от моего лица.
— Я здесь, маленькая моя. Мы справимся. Я держу тебя.
(От лица Люсьена)
Я гнал внедорожник по узкому, извилистому серпантину, не разбирая дороги. Стрелка спидометра уходила в красную зону, шины визжали на каждом крутом повороте, рискуя сорвать тяжёлую машину в пропасть, на дне которой шумело безразличное Эгейское море.
В голове горел пожар. Проклятый снимок стоял перед глазами, выжигая всё живое. *Давина. Моя Ди.* Каждое её слово, каждый взгляд, наша лавандовая крепость, наши дети — всё казалось теперь жестоким, искусно разыгранным фарсом. Ярость ослепляла, перехватывала горло, превращая дыхание в хрип. Я остановил машину на самом краю заброшенной смотровой площадки, заглушил мотор и со всей силы ударил кулаками по кожаному рулю.
Телефон, швырнутый на пассажирское сиденье, был выключен. Я сам нажал на кнопку блокировки полчаса назад, не желая слышать никаких оправданий. Мне нужно было остаться одному. Одному со своей разъярённой, кровоточащей пустотой.
Я вышел из машины, подставив лицо порывам штормового морского ветра. Прошло сорок минут. Час. Ярость внутри начала медленно, каплей за каплей, уступать место какому-то странному, липкому, ледяному беспокойству. Перед глазами вдруг всплыло её лицо в спальне — смертельно бледное, искажённое не виной, а диким, первобытным ужасом. А её живот... Она была на тридцать шестой неделе. Любое волнение...
*«Что ты наделал, Деверо?»* — глухо отозвался внутренний голос.
Рука сама потянулась к карману. Я достал телефон и зажал кнопку включения. Экран вспыхнул.
В ту же секунду мобильный буквально взорвался от шквала уведомлений. Тридцать пропущенных от Матье. Пятнадцать от Леона. Десять от Реми. Десятки сообщений в мессенджерах.
Моё сердце пропустило удар. Последнее сообщение от Леона, отправленное три минуты назад, горело капслоком:
> *«ДЕВЕРО, ТВОЮ МАТЬ, ОНА В КЛИНИКЕ ГРАСА НА КРИТСКОМ МЫСУ! У НЕЁ НАЧАЛИСЬ ЭКСТРЕННЫЕ РОДЫ ИЗ-ЗА СТРЕССА, КТГ ПАДАЕТ, РЕБЁНОК ЗАДЫХАЕТСЯ! ЕСЛИ ТЫ НЕ ПРИЕДЕШЬ, ТЫ ПОТЕРЯЕШЬ ОБЕИХ!»*
Земля буквально ушла у меня из-под ног. Весь мир вокруг замер, а проклятый снимок в голове мгновенно рассыпался в прах, показавшись самой ничтожной, глупой ложью на свете перед лицом реальной угрозы. Моя Ди. Моя маленькая девочка.
Я прыгнул за руль. Мотор взревел как раненый зверь. Я развернул машину практически на месте, сжигая резину, и понёсся обратно по серпантину вниз, к городу, моля всех богов только об одном — чтобы я успел.
(От лица Давины)**
Силы покидали меня. Каждая схватка была похожа на удушье. Монитор КТГ выдавал глухие, редкие удары: *тук... тук... тук...*
— Сердцебиение восемьдесят! — крикнул доктор Кристопулос, натягивая стерильные перчатки. — Больше ждать нельзя! Готовьте операционную, немедленно везём её на кесарево! Давление матери сто шестьдесят на сто десять! Ассистент, анестезиолога сюда!
— Нет... пожалуйста... ещё немного... — шептала я сквозь маску, чувствуя, как меня начинает трясти от ледяного озноба. Ноги становились ватными. Моя девочка внутри затихала, её толчки прекратились. Я теряла её. Самый страшный кошмар моей жизни разворачивался наяву.
Двери палаты с грохотом распахнулись, ударившись о стену.
В проёме стоял Люсьен. Белая льняная рубашка была расстёгнута на груди, волосы растрёпаны ветром, а на лице, всегда таком безупречно холодном и собранном, застыла маска дикого, нечеловеческого отчаяния. Его глаза были расширены от ужаса, когда он увидел меня на каталке в окружении врачей и пищащих приборов.
— Ди! — его голос сорвался на хриплый крик.
Он в три шага преодолел расстояние до постели, расталкивая медсестёр, и рухнул на колени перед моей кроватью. Его большие, дрожащие ладони обхватили моё лицо. Его дыхание было прерывистым, горячим, он целовал мои виски, лоб, глаза, шепча слова, которые я едва разбирала сквозь пелену:
— Прости меня... Прости, моя жизнь, моя Ди... Я дурак, я конченый ублюдок... Пожалуйста, держись, дыши! Я здесь, я с тобой, я никуда не уйду! Слышишь?!
И в ту же секунду, стоило Люсьену сжать мою руку и прижаться своим лбом к моему, КТГ издал протяжный писк, и... ритм начал меняться. Глухие, редкие удары вдруг стали чаще, отчётливее.
*Тук-тук-тук... тук-тук-тук...*
Доктор Кристопулос, уже собиравшийся давать команду на транспортировку, замер, уставившись на экран монитора.
— Невероятно... — прошептал он по-английски. — Пульс плода поднимается. Сто десять... Сто двадцать пять... Тонус матки начинает снижаться. Как это возможно?
— Она чувствует его... — сквозь слёзы прошептала я, из последних сил сжимая пальцы Люсьена. — Она ждала тебя, Лев...
Люсьен поднял голову, его глаза были влажными от слёз — впервые в жизни я видела, как этот сильный, непробиваемый мужчина плачет. Он прижал мою ладонь к своим губам, не отрывая взгляда от моего лица.
— Я здесь, маленькая моя. Мы справимся. Я держу тебя.
Присутствие Люсьена подействовало как самое сильное лекарство. Монитор КТГ продолжал выстукивать спасительный, ровный ритм — наша девочка внутри успокаивалась, чувствуя, что её отец вернулся и надёжно держит нас обеих. Но стресс уже запустил необратимый механизм. Схватки, хоть и стали менее хаотичными, накатывали одна за другой с бешеной силой.
— Родовая деятельность на максимуме, — быстро осмотрев меня, произнёс доктор Кристопулос. Он перевёл взгляд на Люсьена, который сидел на краю кровати, не выпуская моей руки. — Мистер Деверо, операционная отменяется. Она родит сама. Но процесс пойдёт очень быстро. Вы остаётесь?
— Я никуда не уйду, — глухо, но твёрдо ответил Люсьен. В его глазах уже не было паники — вернулась его фирменная стальная собранность, но теперь она была наполнена безграничной нежностью и виной, которую он пытался искупить каждым своим вдохом.
Он помог мне приподняться, подложив под спину подушки, аккуратно убрал мокрые от пота волосы с моего лица и прижался своими губами к моему виску.
— Дыши, Ди. Счёт три-четыре, как мы учились. Я с тобой. Каждую секунду. Забудь обо всём, есть только ты и наша малышка, — шептал его низкий, бархатный голос прямо мне на ухо, и этот голос стал моим единственным якорем в океане боли.
В палате закипела работа. Акушерки готовили инструменты, доктор отдавал чёткие команды на греческом, но для меня весь мир сузился до размеров этой кровати и сильных, надёжных рук мужа. Каждую новую потугу я встречала, намертво впиваясь пальцами в его ладонь, ломая его титановые часы на запястье, но Люсьен даже не морщился. Он баюкал меня, держал за плечи, дышал вместе со мной и без конца повторял, как сильно он меня любит.
— Ещё немного, миссис Деверо! Вижу головку! Ещё один сильный толчок на выдохе! — скомандовал врач.
Я собрала последние, тающие силы, закрыла глаза и сделала то, что требовал доктор. Внутри словно что-то горячо оборвалось, принося мгновенное, оглушительное облегчение.
И в ту же секунду стерильную тишину греческой клиники разорвал громкий, заливистый, возмущённый крик. Наша вторая дочь заявила о своём появлении на свет так громко, что у меня перехватило дыхание.
— Девочка! Здоровая, прекрасная девочка! — улыбнулся доктор Кристопулос, выкладывая крошечный, синевато-розовый комочек мне на живот.
Я всхлипнула, на этот раз от безграничного, бьющего через край счастья. Малышка забавно засучила крошечными ножками, затихая на моей груди. Люсьен осторожно, словно боясь повредить это хрупкое чудо, опустил руку сверху, накрывая нас двоих. Его плечи мелко дрожали. Большой, суровый Ледяной Лев плакал, утыкаясь носом в мою шею.
— Спасибо тебе... Спасибо, моя жизнь, — хрипло шептал он, целуя мои ключицы, щёки, губы. — Прости меня, дурака... Я никогда больше не усомнюсь. Никогда.
Через десять минут, когда малышку осмотрели и завернули в мягкое тёплое одеяло, Люсьену позволили перерезать пуповину. А ещё через полчаса двери родильного бокса тихо приоткрылись, и в палату на цыпочках вошли Леон, Реми и заплаканный, но гордый Матье, бережно ведущий за руку испуганную Амели.
— Мама! — Матье подбежал к кровати, его тёмные глаза блестели от пережитого страха и гордости. Он посмотрел на отца, который бережно держал на руках маленький сверток, и шёпотом спросил: — Она... она родилась? Всё хорошо?
Люсьен опустился на корточки перед сыном и дочерью, показывая им крошечное личико сестры с забавным пушком на голове.
— Всё хорошо, чемпион. Благодаря тебе, — тихо и серьёзно сказал Люсьен, кладя руку на плечо Матье. — Ты спас маму. Ты поступил как настоящий мужчина Деверо. Я горжусь тобой.
Матье шмыгнул носом и победно посмотрел на Амели. А маленькая принцесса, протянув пальчик, осторожно коснулась крошечной ручки младенца и прошептала:
— Она такая маленькая... Папа, а мы дадим ей поиграть с моим единорогом?
Мы все тихо рассмеялись. В палате, залитой мягким светом заходящего греческого солнца, наконец воцарился долгожданный покой. Шторм утих, разбившись о нерушимые стены нашей любви, и впереди у нашей большой семьи Деверо была целая новая жизнь.
Золотистые лучи заходящего греческого солнца лениво скользили по светлым стенам палаты, окрашивая всё вокруг в мягкие персиковые тона. Шум приборов и тревожный писк КТГ остались в прошлом. Теперь здесь царила оглушительная, благоговейная тишина, нарушаемая лишь тихим сопением нашей новорождённой девочки и негромким шёпотом детей.
Люсьен сидел на краю моей кровати. Он аккуратно держал на руках крошечный сверток, боясь лишний раз пошевелиться, словно в его руках было самое хрупкое сокровище во Вселенной. Леон и Реми, убедившись, что мы обе в полной безопасности, тактично вышли в коридор, оставив нас наедине с детьми.
Матье и Амели буквально прилипли к боку отца, заворожённо разглядывая крошечное личико своей младшей сестрёнки.
— Папа, смотри, у неё нос совсем как у тебя, — тихо прошептал Матье, легонько трогая пальцем крошечную, сморщенную переносицу малышки. — И она тоже хмурится во сне. Точно маленькая львица.
— И кудряшки! У неё будут кудряшки, папа, как у тебя и у меня! — победно заявила Амели, поправляя свою съехавшую набок панамку и прижимая к себе верного единорога. Она легонько потеребила тёмные, слегка вьющиеся волосы Люсьена, а затем показала на крошечный пушок на голове новорождённой. — Мама у нас одна с прямыми волосами осталась!
Люсьен поднял свои тёмные, всё ещё влажные от пережитых слёз глаза и посмотрел на меня. Мои прямые пряди растрепались по подушке, и он нежно заправил одну из них мне за ухо. В его взгляде читалась такая бездонная глубина раскаяния и любви, что у меня перехватило дыхание. Все обиды окончательно растаяли. Мы прошли через этот шторм и вышли из него ещё сильнее.
— Имя должна выбрать мама, — тихо, бархатным голосом произнёс Люсьен, протягивая свободную руку и нежно переплетая свои пальцы с моими. — Ди, как мы назовём нашу греческую принцессу?
Я ласково улыбнулась, глядя на это крошечное чудо, которое ещё час назад так отчаянно боролось за жизнь внутри меня. В моей голове крутилось много вариантов, но сейчас, глядя на её спокойное личико, я поняла, что ей идеально подходит другое, особенное имя.
— Эва, — мягко произнесла я, пробуя имя на вкус. — Эва Деверо. Звучит сильно, но в то же время нежно. Как символ начала нашей новой, ещё более крепкой жизни.
Люсьен замер, вслушиваясь в звучание имени, а затем его губы тронула невероятно тёплая, счастливая улыбка. Он наклонился и нежно поцеловал крошечный лобик спящей малышки.
— Эва, — негромко повторил он, и его голос дрогнул от нежности. — Дарующая жизнь. Наша маленькая жизнь. Мне очень нравится, Ди.
— Ура! Эва! — весело, но тут же приглушив голос, зашептал Матье. — Отличное имя. Короткое и крутое. Я научу её защищаться и гонять в футбол. Обещаю, пап. Она у нас ещё покажет всем в классе!
— А я научу её делиться конфетами и наряжать кукол! — добавила Амели, преданно заглядывая в лицо сестрёнке. — И подарю ей своего самого лучшего единорога. Ну, ладно, второго лучшего.
Мы с Люсьеном тихо рассмеялись. Муж бережно переложил спящую Эву мне на грудь, а сам обнял нас всех — меня с моими прямыми волосами, забавного кудрявого Матье, такую же кудрявую Амели и нашу крошечную новорождённую дочку. Теперь, когда все бури остались позади, в нашей лавандовой крепости зажглось новое, яркое и тёплое солнце по имени Эва. И я точно знала: больше ни один шторм в мире не сможет разрушить то, что мы построили.