Чужой мегаполис

Нью-Йорк встретил нас оглушительным гулом, пронизывающим ветром с Гудзона и бесконечной стеной небоскрёбов, уходящих в хмурое серое небо. Это был совсем другой мир — суетливый, чужой, полностью лишённый лавандового спокойствия нашего Прованса и изысканного шарма Парижа. Но именно это мне сейчас и было нужно. Город, в котором легко затеряться.

Апартаменты семьи Монклер располагались в престижном районе Верхний Ист-Сайд, в закрытом жилом комплексе с круглосуточной охраной и строжайшим контролем доступа. О существовании этой квартиры знали только мои родители, Реми и Леон. Даже вездесущие ищейки синдиката Деверо не имели этих координат в своих базах данных.

Едва тяжёлая дубовая дверь апартаментов захлопнулась за нами, я без сил опустилась на мягкий диван в гостиной, по-прежнему прижимая к себе люльку с тихо сопящим Матье.

— Ну вот мы и на месте, Ди, — Леон устало выдохнул, занося в просторный холл наши тяжёлые чемоданы. — Здесь безопасно. Местная охрана вышколена до предела, посторонних не пропустят даже на порог вестибюля.

Мой младший брат за эти сутки проявил себя как взрослый, невероятно надёжный мужчина. Несмотря на то, что дома его ждала беременная Лора, он без лишних разговоров полетел со мной на другой конец света, чтобы уберечь меня от Люсьена.

Пока я кормила проснувшегося Матье в тишине спальни, Леон вовсю шуршал в гостиной и на кухне. Он действовал быстро и чётко:

* **Разложил детские вещи:** Леон аккуратно расставил смеси, бутылочки, стерилизаторы и развесил крохотные лавандовые человечки Матье в гардеробной.
* **Организовал доставку:** Мгновенно заказал из элитного супермаркета свежие продукты, детскую воду, гипоаллергенные средства и всё необходимое на первое время.
* **Собрал колыбель:** В углу нашей новой спальни Леон быстро собрал привезенную нами легкую, но прочную складную люльку, застелив её мягким хлопковым бельем.

Когда я вышла к нему, Матье уже сладко спал на моей руке, а забавный Бандит вовсю исследовал новые владения. Серый разбойник шустро бегал по дорогому паркету, обнюхивал ножки дизайнерских стульев и с любопытством заглядывал под кухонный гарнитур, изредка издавая победный стрёкот.

— Леон, ты чудо... — тихо прошептала я, чувствуя, как к горлу снова подступает комок слёз. — Что бы я делала без тебя?

— Даже не думай об этом, мелкая, — Леон подошёл и бережно, очень тепло обнял меня за плечи, стараясь не разбудить спящего племянника. — Мы — Монклеры. Мы стоим друг за друга горой. Завтра я найму для тебя лучшую местную службу безопасности, чтобы ты могла спокойно выходить на прогулки в Центральный парк. Люсьен не посмеет сунуться в Штаты с оружием — здесь юрисдикция ФБР, и он это прекрасно понимает.

Леон помог мне уложить Матье в кроватку, а Бандит устроился на пушистом коврике прямо под ней, взяв на себя роль верного стража вместо оставшегося в Париже Оникса.

Мы сели на просторной кухне, и Леон протянул мне чашку горячего ромашкового чая.
— Тебе нужно поспать, Ди. Разница во времени и стресс добьют тебя. Напиши маме, что мы долетели. Она с ума сходит от тревоги.

Я дрожащими пальцами включила свой телефон, куда вставила новую, американскую SIM-карту. На экране тут же высветились десятки сообщений в семейном чате. Мама Эстель плакала в голосовых сообщениях, папа Габриель коротко написал, что полностью поддерживает моё решение и задействует все связи, чтобы юридически оградить меня от Деверо, а Реми прислал лаконичное: *«Джет вернулся во Францию. Люсьен рвёт и мечет, его самолёт заправлен, но мы путаем его диспетчеров. Держись, сестрёнка»*.

Я сделала глубокий вдох, глядя на панорамное окно, за которым мерцали миллионы огней ночного Нью-Йорка. Мой лавандовый браслет остался на сиденье машины в Париже. Моя прошлая жизнь была сожжена дотла. Но глядя на то, как уверенно и спокойно Леон проверяет замки на окнах апартаментов, я поняла: я справлюсь. Ради своего сына.

Прошло два дня. Разница во времени всё ещё давала о себе знать, но мы с Матье постепенно входили в новый режим. Нью-Йорк за окном шумел миллионами голосов, но в наших апартаментах на Верхнем Ист-Сайде царила тишина, нарушаемая лишь забавным сопением сына и тихим ворчанием Бандита. Енот, кстати, уже полностью освоился и облюбовал себе место на широком подоконнике, откуда часами наблюдал за жёлтыми такси внизу.

Около полудня тихий, мелодичный звонок видеодомофона заставил меня вздрогнуть. Леон, дежуривший в гостиной, мгновенно подошёл к экрану, его рука привычно легла на внутренний карман куртки. Но стоило ему взглянуть на монитор, как его напряжённые плечи мгновенно расслабились.

— Ди, открывай. Наши прилетели, — с облегчением выдохнул брат, нажимая кнопку разблокировки дверей.

Спустя минуту просторный холл апартаментов заполнился шумом, шорохом дорогих дорожных сумок и ароматом знакомого, такого родного французского парфюма.

Дверь распахнулась, и на пороге появились они: моя мама Эстель, Реми и Сибиль.

— Девочка моя! Малышка! — мама Эстель, отбросив всю свою светскую сдержанность, первой бросилась ко мне.

Она крепко прижала меня к себе, и я наконец-то почувствовала себя маленькой защищённой девочкой. В её объятиях пахло домом, Провансом и лавандовым мылом. Слёзы, которые я так упрямо сдерживала последние два дня, снова хлынули из глаз, пачкая её дорогой кашемировый жакет.

— Ну всё, всё, моя хорошая, тише... Мы здесь, мы рядом, — шептала мама, гладя меня по волосам и целуя в висок. — Никто больше тебя не обидит.

Реми подошёл следом. Его обычно весёлое лицо сейчас выглядело суровым и сосредоточенным, под глазами залегли тени от бессонных ночей. Он молча обнял нас с мамой своими крепкими руками, давая ту самую мужскую опору, в которой я так нуждалась.

— Привет, мелкая, — негромко произнёс брат, целуя меня в макушку. — Люсьен перевернул весь Париж. Но мы выжали из его диспетчеров все соки, заставив его борт трижды менять курс над Атлантикой под предлогом штормового предупреждения. Это дало нам фору, чтобы прилететь к тебе обычным рейсом под чужими именами.

Сибиль, элегантная и собранная даже после многочасового перелёта, мягко улыбнулась мне и подошла со стороны. Она нежно сжала мою руку.
— Ты отлично справилась, Ди. Ты сильная. Мы привезли всё, что могло понадобиться, и полностью закрыли все финансовые потоки, которые Люсьен мог бы отследить через твои французские карты. Теперь ты здесь абсолютно автономна.

Пока мама Эстель, тихо воркуя, ушла в спальню к проснувшемуся Матье, мы с Реми, Леоном и Сибиль собрались на кухне. Бандит мгновенно признал Реми — этот серый наглец бесстыдно взобрался к нему на плечо, требуя свою порцию ласки и, желательно, чего-нибудь вкусного. Реми на автомате почесал енота за ухом, но его взгляд был прикован к экрану ноутбука, который Сибиль уже открыла на столе.

— Итак, расклад следующий, — Сибиль быстро застучала по клавишам. — Люсьен официально приземлился в аэропорту Кеннеди три часа назад.

Моё сердце болезненно сжалось. Он здесь. В одном городе со мной.

— Эй, посмотри на меня, — Реми аккуратно перехватил мой подбородок, заставляя отвлечься от экрана. — Ему закрыт доступ к базам Монклеров. Он не знает этого адреса. Тристан пытается подключить свои связи в Бруклине, но американские федералы — это не французская полиция, здесь его синдикату развернуться не дадут. Мы выставили тройной контур охраны вокруг здания. Наш отец лично связался с главой местного департамента безопасности. Если люди Деверо хотя бы приблизятся к этому кварталу, их депортируют быстрее, чем они успеют достать документы.

— Он будет искать меня, Реми... — прошептала я, сжимая в руках чашку с остывшим чаем. — Он не остановится. Вы же знаете Люсьена. Если он решил, что это его собственность — он заберёт её любой ценой.

— Ты не его собственность, Ди, — жёстко отрезал Леон, садясь рядом со мной. — И наш племянник тоже. Пусть попробует сунуться. Мы покажем ему, что Монклеры умеют не только строить отели, но и защищать свою кровь.

В этот момент из спальни послышался ласковый смех мамы Эстель и тихое, сытое кряхтение Матье. Я посмотрела на свою семью — сильную, сплочённую, готовую объявить войну самому опасному человеку Франции ради меня. И впервые за эти дни внутри меня вместо удушающего страха начала подниматься холодная, уверенная сила.

С прилетом мамы, Реми и Сибиль атмосфера в наших нью-йоркских апартаментах окончательно изменилась. Паника и глухая обида, которые душили меня последние дни, уступили место странному, холодному спокойствию. Вокруг меня вырос глухой, непробиваемый панцирь из заботы и колоссальных ресурсов семьи Монклер.

Мама Эстель полностью взяла на себя заботу обо мне и Матье. Она заваривала мне успокаивающие травяные чаи, следила, чтобы я вовремя ела, и часами качала внука на руках в светлой спальне, напевая ему старинные французские песенки. Малыш чувствовал её тепло и спал на удивление спокойно, словно его совсем не коснулась буря, бушевавшая за окнами нашего убежища.

— Он чудо, Давиночка, — тихо говорила мама, аккуратно поправляя кружевной чепчик на заснувшем Матье. — Копия отца в этом возрасте, такой же упрямый лобик... Но характер у него будет твой. Мягкий, золотой.

Я лишь горько усмехалась в ответ. Упоминание о Люсьене до сих пор отзывалось острой, ноющей болью где-то под рёбрами. В ушах до сих пор звенели его хриплые клятвы, а перед глазами стояла та проклятая блондинка.

Пока в спальне текла мирная жизнь, в гостиной развернулся настоящий координационный штаб. Реми и Сибиль практически не выпускали из рук телефонов, ведя переговоры с Парижем и местными контактами в Штатах.

— Ну что там? — спросила я, выходя в коридор, когда Леон зашёл в квартиру после очередной встречи с местной службой безопасности.

Бандит, сидевший на плече Леона, шустро перепрыгнул на комод и протянул лапку к моей руке, тихонько стрекоча. Я рассеянно погладила енота по пушистой серой голове.

— Люсьен взбешён, Ди, — хмуро ответил Леон, снимая кожаную куртку. — Он нанял лучших частных детективов Нью-Йорка. Сибиль только что перехватила запрос через свои каналы: люди Деверо прочёсывают все закрытые жилые комплексы на Манхэттене. Они ищут арендованные на имя Монклеров квартиры или автомобили.

— Но эту квартиру они не найдут, — уверенно вмешалась Сибиль, не поднимая глаз от экрана ноутбука. — Апартаменты оформлены на мой семейный фонд, зарегистрированный в Люксембурге пять лет назад. Никакой связи с фамилией Монклер в открытых реестрах нет. Для Люсьена нас здесь просто не существует.

— До поры до времени, Сибиль, — Реми подошёл к окну, отодвинув тяжёлую портьеру и вглядываясь в серые, залитые дождем улицы Верхнего Ист-Сайда. — Деверо — ищейка высшего класса. Рано или поздно он поймёт, что мы перекрыли все выходы, кроме одного. Он начнёт давить на нашего отца в Париже.

— Пусть давит, — раздался из спальни спокойный, властный голос мамы Эстель. Она вышла к нам, аккуратно прикрыв дверь в детскую. — Габриель уже дал указание юристам подготовить документы на развод и временную опеку над Матье на территории США. Если Люсьен попытается забрать ребёнка силой, здесь, в Америке, это будет квалифицировано как международное похищение. Мы уничтожим его империю юридически, если он посмеет сделать хоть один неверный шаг.

Я слушала их, и внутри меня боролись два противоречивых чувства. Одно — дикое, почти первобытное облегчение от того, что я защищена этой огромной, влиятельной семьёй. Другое — щемящая, глухая тоска по тому Люсьену, который когда-то обещал быть моей единственной вселенной. Неужели всё, что у нас было, действительно превратилось в эту холодную, грязную войну компроматов и юристов?

В этот момент за панорамным окном сверкнула молния, и раскатистый гром эхом прокатился над небоскребами Нью-Йорка. Люсьен Деверо был где-то там, в этом огромном мегаполисе. И я знала: он не отступит.

Время в Нью-Йорке шло своим чередом, стирая дни и недели. С момента нашего побега прошло уже одиннадцать месяцев. Мой младший брат Леон, который так отчаянно защищал меня в первое время, пару месяцев назад был вынужден вернуться во Францию — у Лоры начались роды, и она подарила ему прекрасную, здоровую дочку. Я сама настояла на том, чтобы Леон летел к своей новой семье. Он заслужил это счастье, а мы с Матье уже вполне освоились в огромном мегаполисе.

Теперь в наших просторных апартаментах на Верхнем Ист-Сайде мы жили вдвоём. Ну, если не считать Бандита, который за это время превратился в упитанного, наглого нью-йоркского жителя, обожающего таскать со стола сушки и гонять по паркету детские игрушки.

Матье рос невероятно быстро. В свои одиннадцать месяцев он уже превратился в крепкого, активного малыша с тёмными, как ночное небо, глазами и упрямым разлётом бровей — фамильной чертой Деверо, которую я видела в зеркале каждый день и от которой у меня до сих пор щемило сердце.

Этим утром солнце заливало гостиную мягким золотистым светом. Я сидела на полу у дивана, наблюдая за сыном. Матье возился на пушистом ковре, пытаясь отобрать у Бандита плюшевого лавандового мишку. Енот шутливо ворчал, удерживая игрушку лапками, но аккуратно, чтобы не поцарапать маленького хозяина.

Вдруг Матье отпустил мишку. Он упёрся ладошками в ковёр, его круглое личико сосредоточенно нахмурилось, выражая предельную концентрацию. Полный решимости, наш маленький волчонок медленно, покачиваясь, поднялся на свои пухлые ножки.

Я затаила дыхание, боясь даже пошевелиться. В квартире стояла абсолютная, звенящая тишина.

Матье сделал один неуверенный, шаткий шаг вперёд. Балансируя ручками, он удержал равновесие. Его глазки-угольки загорелись восторгом. Он сделал второй шаг, затем третий, направляясь прямо ко мне. Бандит замер на ковре, с любопытством вытянув мордочку.

И вдруг, расплывшись в счастливой, беззубой улыбке, Матье радостно лепетнул своё самое первое, чёткое и осознанное слово:

— Па-па! — звонко разнеслось по пустой гостиной. — Папа!

Малыш потерял равновесие и мягко приземлился на попу, но даже не подумал плакать. Он тянул ко мне свои крохотные ручки, сияя от гордости, и продолжал лепетать:
— Па-па... Папа!

В этот момент внутри меня словно провернули острое лезвие. Мой сын сделал свои первые шаги. Он заговорил. И его первым словом стало имя человека, которого не было рядом почти год. Человека, который остался на другом конце океана, но чья кровь так сильно и неоспоримо заявляла о себе в этом маленьком мальчике.

Я быстро опустилась на колени, подползла к Матье и крепко, до дрожи прижала его к своей груди, утыкаясь носом в его мягкие тёмные волосы, пахнущие детской присыпкой. Горячие слёзы, которые я так долго училась сдерживать, беззвучно хлынули из глаз, обжигая щеки.

— Да, мой хороший... — прошептала я сквозь беззвучные рыдания, качая его на руках. — Папа. Ты так на него похож.

Бандит тихонько подошёл сбоку и преданно уткнулся своим мокрым носом в моё колено, словно пытаясь разделить со мной эту тихую, разрывающую душу минуту. Матье сделал свои первые шаги в чужом Нью-Йорке, вдали от дома. И в этот миг я со всей отчётливостью поняла: как бы далеко мы ни сбежали и какие бы стены между нами ни строили Монклеры, связь сына с Люсьеном разорвать невозможно.

Прошёл ещё один месяц. Матье уже вовсю топал по апартаментам своими маленькими ножками, исследуя каждый уголок, а Бандит стал его бессменной тенью и главным соучастником во всех шалостях. Малыш постоянно лепетал своё новое любимое слово «папа», заставляя моё сердце каждый раз сжиматься от горькой, непреходящей тоски.

Я понимала, что бесконечно прятаться в четырёх стенах невозможно. Матье требовался свежий воздух, и, несмотря на строгие предупреждения Сибиль и Реми, я начала изредка выходить с ним на короткие прогулки в Центральный парк. Мы выбирали тихие утренние часы, когда аллеи были практически пусты. Нас всегда сопровождал неприметный, но опытный телохранитель из местной американской фирмы, нанятый моим отцом.

В тот октябрьский день Нью-Йорк был укутан в золото и багрянец. Прохладный ветер сдувал сухие листья прямо под колёса детской коляски. Матье, укутанный в тёплый синий комбинезон, увлечённо рассматривал пробегающих мимо белок. Бандит остался дома под присмотром консьержа, так что мы гуляли вдвоём.

Я везла коляску по одной из отдалённых тропинок, когда внезапно спиной почувствовала странное, давящее напряжение. Охранник, шедший в паре шагов позади нас, резко замер. Я обернулась и увидела, как к нему спокойно, но крайне уверенно подошли двое высоких мужчин в строгих тёмных пальто. Один из них мягко, но твёрдо показал нашему телохранителю какой-то документ и жестом попросил не вмешиваться. Наш охранник медленно опустил руки.

Это были люди Деверо. Парни Тристана Белькура.

Сердце мгновенно ушло в пятки, а дыхание перехватило от ледяного, дикого ужаса. Я рванулась вперёд, собираясь побежать вместе с коляской, но прямо передо мной, преграждая путь, из густой тени клёнов плавно и бесшумно вышел человек.

Тот самый силуэт. Те же широкие плечи, скрытые под безупречным чёрным пальто. Тот же властный, хищный разворот головы.

Люсьен.

Он стоял всего в трёх метрах от нас. Его лицо казалось бледным, осунувшимся, под глазами залегли глубокие тени от бессонных месяцев поисков, но его тёмные глаза горели прежним, пугающим и одновременно обжигающим ледяным пламенем. Он смотрел на меня так, словно во всём мире больше не существовало ни Нью-Йорка, ни парка, ни прохожих.

— Здравствуй, Ди, — его голос, хриплый и невероятно низкий, заставил меня задрожать всем телом.

Матье в коляске, словно почувствовав что-то необычное, внезапно заёрзал, повернул голову и уставился своими тёмными глазками прямо на мужчину перед нами. Малыш замер, а затем, радостно засучив ножками, звонко и чисто лепетнул:

— Па-па! Папа!

Люсьен вздрогнул. Его суровое, каменное лицо на мгновение дрогнуло, а в глазах промелькнула такая оглушительная смесь боли, нежности и раскаяния, что у меня перехватило горло. Он медленно перевёл взгляд с меня на нашего подросшего сына, который делал свои первые шаги без него, и сделал осторожный шаг вперёд, протягивая к нам свои дрожащие руки.

— Не подходи, — мой голос сорвался на хриплый, отчаянный шёпот.

Я инстинктивно сделала шаг назад, загораживая собой коляску с Матье. Каждое моё чувство кричало об опасности, хотя этот мужчина никогда в жизни не причинил бы вреда ни мне, ни тем более нашему сыну. Но боль предательства, которую я бережно носила в себе целый год, мгновенно вспыхнула с новой силой, выжигая всё внутри.

Люсьен тут же замер. Он медленно опустил руки, показывая пустые ладони — жест абсолютного подчинения, невиданный для вожака его уровня.

— Ди... пожалуйста, — его голос дрожал. Суровый, несокрушимый Ледяной Лев, перед которым трепетал весь преступный синдикат Франции, сейчас выглядел беззащитным. — Послушай меня. Всего одну минуту. Я искал вас одиннадцать месяцев. Я едва не сошёл с ума.

— Нам не о чем говорить, Люсьен, — я упрямо сжала кулаки, чувствуя, как слёзы застилают глаза, мешая видеть его лицо. — Ты сделал свой выбор в том кабинете. Я видела всё своими глазами. Возвращайся к своей секретарше в Париж.

Матье в коляске, не понимая причин нашей ссоры, продолжал тянуть ручонки к Люсьену.
— Па-па! Иди! — требовательно лепетал малыш, капризно надувая губки.

Люсьен закрыл глаза на секунду, словно этот детский голосок ранил его глубже, чем любая пуля. Когда он снова посмотрел на меня, в его взгляде была такая чистая, невыносимая мука, что у меня перехватило дыхание.

— Это была подстава, Давина, — быстро, глухо заговорил он, делая полшага вперёд, но тут же останавливаясь под моим ледяным взглядом. — Клянусь тебе жизнью нашего сына, клянусь всем, что у меня есть. Я не прикасался к ней. Она заперла дверь, разделась и набросилась на меня, когда я этого не ждал. Мои руки на её талии... Ди, я оттаскивал её от себя! Я собирался выбросить её из кабинета в ту самую секунду, когда ты открыла дверь.

Я покачала головой, отступая ещё на шаг.
— Красивая сказка, Люсьен. Но я видела, как ты держал её.

— Если бы я хотел изменить тебе, я бы не искал тебя по всему миру, стирая границы и нарушая все законы! — в его голосе впервые прорезался прежний властный рык, но он тут же подавил его, переходя на умоляющий шёпот. — Ди... за этот год я ни разу не заснул без мысли о вас. Моя жизнь превратилась в ад. Я знаю, что Монклеры ненавидят меня, знаю, что твой отец готов меня уничтожить. Но мне плевать на них. Мне нужна только ты. Моя маленькая Монклер. И наш сын.

Он медленно опустился на одно колено прямо на холодный асфальт парка, усыпанный жёлтыми листьями. Перед своей женщиной и своим сыном.

— Я не заберу его силой, Ди. И тебя не заставлю, — тихо произнёс Люсьен, глядя снизу вверх на меня своими потемневшими глазами. — Но умоляю... дай мне один шанс доказать тебе правду. Просто выслушай меня не здесь. Позволь мне хотя бы подержать его на руках. Один раз.