Прощение

Слезы капали прямо на его черную рубашку, темными пятнами расплываясь на ткани. Люсьен продолжал крепко, но отчаянно бережно сжимать мою ладонь, утыкаясь лицом в мои пальцы. Его горячее, прерывистое дыхание обжигало кожу. Я никогда — даже в самые тяжелые минуты нашей жизни — не видела своего сурового, непреклонного Льва в таком состоянии. Гордый министр, лавандовый король Прованса сейчас стоял передо мной на коленях, полностью раздавленный собственной ошибкой.

Оникс на мгновение поднял массивную голову, тихо фыркнул, словно одобряя происходящее, и снова закрыл свои желтые волчьи глаза, укладываясь поудобнее у догорающего камина.

— Люсьен... встань, — тихо, почти беззвучно попросила я, слегка потянув руку вверх. — Пожалуйста. Не нужно этого.

Он медленно поднялся. Его лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени, но в глубине потемневших зрачков затеплился крошечный, слабый луч надежды. Он не отпускал мою руку, словно это была единственная нить, связывающая его с жизнью.

— Ди... ты позволишь мне остаться? — хрипло спросил он, ловя каждый мой взгляд. — Я могу спать в кабинете. На диване в гостиной. Где угодно. Только не прогоняй меня обратно в тот домик. Я схожу с ума, зная, что ты здесь одна, за закрытыми дверями.

Я тяжело вздохнула, убирая свободную руку назад и поправляя упавшие на лицо прямые волосы. Рана в груди все еще ныла, но смотреть на его мучения было невыносимо. Любовь не исчезает по щелчку пальцев, даже когда тебе причиняют дикую боль.

— В кабинет, Люсьен, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Нам обоим нужно время. Мне нужно время, чтобы этот запах чужого клуба окончательно выветрился из моей головы. И чтобы я снова могла засыпать, не боясь, что среди ночи ты сорвешься и заблокируешь телефон.

— Спасибо, — выдохнул он, и его плечи наконец заметно расслабились, сбрасывая колоссальное напряжение последних трех дней. Он поднес мою ладонь к губам и запечатлел на ней долгий, благоговейный поцелуй. — Я сделаю все, Ди. Все, что ты скажешь.

В этот момент со стороны лестницы донесся тихий шорох. Мы оба синхронно обернулись.

На верхних ступенях, кутаясь в пушистое одеяло, стояла кудрявая Амели. Она сонная жмурилась от света, волоча за собой своего розового единорога. Рядом с ней, скрестив руки на груди, стоял Матье. На его девятилетней мордашке застыло серьезное, оценивающее выражение. Он внимательно посмотрел на отца, затем на меня, задерживая взгляд на наших сцепленных руках.

— Папа? Ты вернулся? — тихо спросила Амели, смешно потирая глазки свободной ручкой. — Вы больше не будете кричать? Мой единорог говорит, что у него уже ушки болят от шума.

Люсьен тут же отпустил мою руку и в три широких шага оказался у лестницы. Он присел на корточки перед дочерью, аккуратно забирая ее на руки вместе с одеялом и игрушкой. Она мгновенно уткнулась своим кудрявым носиком в его шею, шумно вздыхая.

— Не будем, принцесса. Больше никогда, — глухо пообещал Люсьен, крепко прижимая ее к себе. Затем он поднял глаза на сына. — Матье. Спасибо за записку. Ты настоящий мужчина.

Матье молча кивнул. Его обида еще не прошла до конца, но лед в его детском сердце тоже дал трещину. Он подошел ближе и просто положил руку отцу на плечо, молча показывая, что дает ему шанс исправиться.

Из детской донесся тихий, требовательный писк проснувшейся Эвы. Я улыбнулась сквозь остатки слез и пошла наверх. Лавандовая крепость не разрушилась до основания — ее стены устояли. Но впереди нас ждала долгая, кропотливая работа по восстановлению того, что было разбито в одночасье.

(От лица Люсьена)**

Тишина ночного кабинета давила на уши. Я лежал на узком кожаном диване, закинув руку за голову, и смотрел в потолок, на который отбрасывали причудливые тени ветви старого платана за окном. В доме наконец воцарился покой. Ди наверху баюкала Эву, Матье и Амели спали в своих комнатах, а у моей двери, растянувшись на прохладном полу, тихо посапывал Оникс. Наш чёрный волк словно нёс свою собственную, негласную вахту, охраняя мой покой от моих же разрушительных мыслей.

Я глубоко вдохнул. В комнате пахло старыми книгами, дорогим табаком и лавандой, которая проникала сквозь приоткрытое окно. Больше никакого шлейфа дешёвого неонового блеска Ниццы. Я очистил своё пространство, но очистить мысли было куда сложнее.

Телефон на журнальном столике негромко звякнул. Экран высветил сообщение от начальника моей личной безопасности:

> *«Шеф, марсельский след зачищен. Заказчик признал, что снимок — чистая склейка двух разных фото Давины из её старых архивов и случайного кадра из парижского ресторана. Исходники удалены со всех серверов. Больше эта грязь нигде не всплывёт».*

Я сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Фальшивка уничтожена. Но шрамы, которые я оставил на сердце своей жены, никакой зачисткой не убрать. Я закрыл глаза, снова и снова прокручивая в голове её слова: *«Ты выключил телефон в Греции, когда наша дочь умирала внутри меня...»* Каждый раз, когда я вспоминал об этом, мне хотелось выть от собственной беспомощности и глупости. Я, Ледяной Лев холдинга, министр, который просчитывает шаги конкурентов на годы вперёд, оказался бессилен перед собственной ревностью.

Часы на стене пробили два часа ночи.

Вдруг Оникс у двери резко поднял голову, его жёлтые глаза блеснули в полумраке. Он не зарычал, лишь тихо, приветственно фыркнул и отошёл в сторону.

Дверь кабинета бесшумно приоткрылась. В проёме показался силуэт Ди. На ней был всё тот же свободный кардиган, накинутый поверх ночной сорочки, а её прямые тёмные волосы шёлковым водопадом рассыпались по плечам. В руках она держала небольшую пиалу, от которой поднимался тонкий пар с ароматом ромашки и мяты.

Я мгновенно сел на диване, подбирая ноги.
— Ди? Почему ты не спишь? Эва плачет?

— Эва уснула, — тихо ответила она, проходя вглубь комнаты. Её шаги были абсолютно беззвучными. Она подошла к столику и аккуратно поставила пиалу перед со мной. — Я видела свет под твоей дверью. Ты не спал три дня в гостевом доме, Люсьен. Если ты сейчас сляжешь с приступом мигрени, легче никому не станет. Выпей.

Я посмотрел на чай, затем поднял глаза на неё. В её тёмных глазах больше не было того обжигающего льда, который встретил меня три дня назад. Там осталась только глубокая, затаённая усталость и... капля прежней, до боли знакомой заботы.

— Спасибо, Ди, — глухо произнёс я, протягивая руку, но вместо чая осторожно коснулся кончиков её пальцев. Они были прохладными. — Я... я знаю, что одного «прости» мало. Но я сделаю всё. Слышишь? Я найду лучших специалистов, я переверну весь мир, но я верну твоё доверие.

Давина не отняла руку, но и не сжала мои пальцы в ответ. Она просто грустно посмотрела на меня сверху вниз, и её прямые пряди слегка качнулись, обрамляя лицо.

— Доверие не возвращают перевёрнутым миром, Лев, — тихо, с мягкой грустью сказала она. — Его возвращают временем. И тишиной. Пей чай и ложись спать. Нам обоим нужны силы на завтрашний день.

Она повернулась и так же бесшумно, словно ночная тень, выскользнула из кабинета. Оникс проводил её взглядом, а затем подошёл ко мне, тяжело опустив голову на мои колени.

Я сделал глоток горячего травяного отвара. На душе впервые за эти дни стало чуточку теплее. Наша лавандовая крепость медленно, шаг за шагом, залечивала свои раны, и я готов был ждать сколько угодно, чтобы вернуть свою женщину.

(От лица Давины)**

Я только успела вернуться в спальню и лечь в постель, кутаясь в одеяло, как из плетёной люльки, стоявшей у самого окна, донёсся тихий, прерывистый всхлип. Затем — требовательное кряхтение, и тишину ночи окончательно разорвал громкий, заливистый плач.

Эва проснулась.

Я мгновенно поднялась, сбрасывая остатки дремоты. Мои прямые волосы запутались, растрепавшись по плечам, когда я склонилась над люлькой. Малышка забавно сучила крошечными ножками в мягком человечке, её личико покраснело, а кулачки были крепко сжаты. Трёхмесячная принцесса требовала внимания, еды и маминого тепла.

— Ш-ш-ш, маленькая моя, тихо, тихо... Мама здесь, — ласково прошептала я, бережно доставая её на руки и прижимая к груди.

Дверь спальни тихо, почти бесшумно приоткрылась. На пороге стоял Люсьен. Он так и не лёг спать — на нём были всё те же чёрные брюки, а ворот рубашки был расстёгнут. У его ног преданной тенью замер Оникс, жёлтые глаза волка внимательно всматривались в полумрак комнаты. На суровом лице мужа застыло сильное, почти паническое беспокойство — после Греции любой плач нашей младшей дочери заставлял его сердце пропускать удары.

— Ди, что случилось? — тихо, сдавленным голосом спросил он, делая осторожный шаг внутрь. — Ей плохо? Колики? Вызвать доктора Кристопулоса?

— Всё хорошо, Лев. Успокойся, — мягко ответила я, садясь в кресло-качалку и аккуратно устраивая Эву у груди. Малышка, почувствовав мамино молоко, мгновенно затихла, изредка издавая смешные, причмокивающие звуки. — Она просто проголодалась. Обычный ночной режим.

Люсьен заметно выдохнул. Его плечи опустились, и он, спросив разрешения коротким взглядом, подошёл ближе. Он опустился на корточки прямо перед креслом, как делал это совсем недавно в кабинете. Оникс остался караулить у двери, положив морду на лапы.

В полумраке спальни, разбавляемом лишь мягким светом ночника, Люсьен заворожённо смотрел на нашу дочь. Эва, насытившись, приоткрыла свои тёмные, сонные глазёнки и внезапно уставилась прямо на отца. На её крошечной голове уже отчётливо пробивались забавные, мелкие кудряшки — точно такие же, как у самого Люсьена и у Амели. Она была его абсолютной уменьшенной копией.

Муж осторожно, едва дыша, протянул свой огромный указательный палец. Маленькая Эва тут же крепко перехватила его своими крошечными, пухлыми пальчиками, заставляя сурового Ледяного Льва замереть на месте. На его губах появилась такая безгранично нежная, тёплая улыбка, от которой у меня внутри снова что-то дрогнуло.

— Смотри-ка... Узнала папу, — хрипло прошептал он, не сводя с неё глаз. В его голосе звенела такая щемящая любовь, пополам с виной, что я невольно погладила его по тёмным вьющимся волосам свободной рукой.

— Конечно узнала, — тихо сказала я. — Она помнит твой голос ещё оттуда, из клиники. Ты ведь обещал ей, что всегда будешь рядом.

Люсьен поднял на меня глаза, полные немого обещания. В этой ночной тишине, под мерное сопение нашей кудрявой малышки, мы оба понимали без слов: шторм окончательно ушёл, оставив после себя чистый, пускай и немного израненный холст, на котором мы обязательно заново построим наше общее счастье.

(От лица Люсьена)**

Я сидел на полу у кресла-качалки, боясь даже вздохнуть, чтобы не разрушить этот хрупкий, благословенный момент. Крошечные пальчики Эвы крепко держали мой палец, и это ощущение её безоговорочного, чистого доверия жгло мне душу сильнее любого упрёка. Она не знала о моих ошибках. Она не знала о глупой ревности и проклятом клубе в Ницце. Для неё я был просто папой — тем самым громким голосом, который вытащил её из темноты там, на Крите.

Ди сидела прямо передо мной. Её ладонь всё ещё мягко лежала на моих волосах, и от этого едва ощутимого тепла по моему телу разливалось забытое, умиротворяющее спокойствие. Моя Ди. С её прямыми, шёлковыми прядями, пахнущими лавандовым мылом, с её тихим, прощающим сердцем, которое я так жестоко ранил.

— Положи её ко мне на грудь, — шёпотом попросила Давина, когда Эва окончательно расслабилась и отпустила мой палец, сладко посапывая во сне.

Я аккуратно поднялся с корточек, стараясь не шуметь суставами, бережно перехватил обмякший, тёплый комочек и переложил дочку на руки матери. Эва забавно уткнулась кудрявой головой в изгиб шеи Ди, смешно чмокнула губами и затихла.

Я не ушёл. Сел на край большой кровати, лицом к креслу, и просто смотрел на них обеих. Ночник отбрасывал мягкий янтарный свет на лицо Ди, подчёркивая тёмные тени под её глазами — следы моих бессонных ночей, которые я заставил её пережить.

— Ты должна поспать, Ди, — тихо сказал я, вглядываясь в её уставшие черты. — Давай я заберу её обратно в люльку, а ты ложись. Я посижу рядом. Обещаю, если она проснётся, я сразу её укачаю.

Давина подняла на меня свои глубокие, умные глаза. На её губах скользнула едва заметная, но уже настоящая, тёплая улыбка.

— Лев, если ты будешь сидеть здесь до утра, ты вообще не уснёшь. А тебе завтра нужно поговорить с Матье. Он ждёт, Люсьен. Ему нужно увидеть, что его отец держит своё слово.

— Я поговорю с ним. Первым же делом утром, — я протянул руку и аккуратно, одними кончиками пальцев коснулся её прямой тёмной пряди, заправляя её за ушко. — Я верну всё на свои места, Ди. Шаг за шагом.

Она ничего не ответила, лишь тихо вздохнула, но в этом вздохе больше не было прежней безысходности. Ди медленно поднялась с кресла, бережно уложила спящую кудрявую Эву в люльку и укрыла её лёгким пледом. Оникс у дверей коротко поднял уши, зафиксировал, что маленькая хозяйка в безопасности, и снова опустил голову на лапы.

Когда Давина легла в кровать, я накрыл её одеялом до самых плеч, наклонился и почти невесомо поцеловал её в лоб.

— Спокойной ночи, моя жизнь, — прошептал я.

— Спокойной ночи, Лев, — тихо отозвалась она, закрывая глаза.

Я развернулся, чтобы уйти обратно в кабинет, но внутри меня впервые за эту неделю горел не разрушительный пожар ревности, а тихий, спасительный огонь. Я знал, что впереди долгий путь, но ворота нашей лавандовой крепости этой ночью снова приоткрылись для своего хозяина.

Утро в Провансе началось рано. Солнечные лучи едва успели доползти до верхушек лавандовых кустов, а я уже был на ногах. Мой вчерашний разговор с Матье прошёл в саду, лицом к лицу — по-мужски, без лишних свидетелей. Я объяснил сыну всё, признал свою неправоту и пообещал, что больше никогда не заставлю маму плакать. Чемпион крепко пожал мне руку и умчался гонять мяч с Ониксом. Чёрный волк с удовольствием поддержал эту игру, глухо рыча и припадая на мощные лапы перед летящим футбольным мячом.

Но теперь пришёл черёд главного. Я хотел сделать для Ди что-то особенное, домашнее, чтобы окончательно выветрить из нашего пространства весь холод и вернуть ощущение уюта. Наша лавандовая крепость нуждалась в запахе тепла.

Я спустился на просторную, залитую утренним светом кухню, закатал рукава чистой белой рубашки и открыл кулинарную тетрадь Ди, которую она вела для своих практических занятий. Мой взгляд упал на рецепт, который она так бережно описывала: воздушный шоколадный бисквит, пропитанный нежным кремом. Шоколадный спонж-кейк. Её любимый.

Кухня холдингов и министерские приёмы — это то, чем я управлял по щелчку пальцев, но здесь, перед миской с мукой и какао, я чувствовал себя сапёром на минном поле.

Я аккуратно, строго по граммам отмерил сахар, разбил яйца, стараясь, чтобы ни один осколок скорлупы не упал в чашу миксера. Когда тёмное, глянцевое шоколадное тесто было готово, я бережно перелил его в круглую форму и отправил в разогретую духовку. По дому постепенно пополз густой, умопомрачительный аромат какао, топлёного шоколада и ванили.

Пока бисквит пёкся, я занялся лёгким завтраком. На деревянную доску я выложил сочные, крупные томаты, шарики нежной белоснежной моцареллы и свежие, только что сорванные в саду листья базилика. Капрезе. Ди любила эту простоту. Я сбрызнул салат золотистым оливковым маслом и крупной морской солью.

Сзади послышался тихий шорох. Я обернулся.

На пороге кухни стояла Ди. Её прямые тёмные волосы шёлковыми прядями лежали на плечах, на лице ещё оставались следы сонной неги, а на руках она бережно держала проснувшуюся Эву. Кудрявая малышка смешно кривила ротик, прижимаясь к маме. Давина замерла, удивлённо вдыхая витавший в воздухе густой шоколадный аромат, а затем перевела взгляд на меня — сурового Люсьена Деверо, стоящего у плиты с испачканным в муке рукавом рубашки.

— Лев?.. — тихо, с притаившейся улыбкой спросила она. — Что здесь происходит? Откуда этот запах?

Я вытер руки полотенцем, подошёл ближе и нежно, боясь спугнуть это утреннее волшебство, поцеловал её в висок, а затем аккуратно коснулся губами крошечного кудрявого лба Эвы.

— Это сюрприз для моей любимой женщины, — тихо, бархатным голосом произнёс я, заглядывая в её тёмные глаза. — Салат готов, а шоколадный спонж-кейк по твоему рецепту уже подходит в духовке. Я хочу, чтобы в нашем доме пахло только счастьем, Ди. Садись за стол. Сегодня твой муж ухаживает за тобой.

Давина посмотрела на накрытый стол, затем снова на меня, и на её губах расцвела та самая, тёплая, ласковая улыбка, ради которой я был готов перевернуть весь мир. Лёд окончательно растаял, уступая место аромату лаванды и горячего шоколада.

(От лица Давины)**

Дети были пристроены: Матье уехал на дневную тренировку, Амели увлечённо строила замок для своего единорога в игровой, а маленькая Эва, сытая и довольная, крепко заснула в своей люльке под бдительным присмотром Оникса. Наш чёрный волк расположился у порога детской, как живой щит, даря нам долгожданные часы абсолютной тишины.

В доме всё ещё пахло остывающим шоколадным бисквитом и свежестью Прованса, но в нашей спальне воздух казался наэлектризованным до предела.

Люсьен закрыл тяжелую дубовую дверь на замок. Этот щелчок отозвался во мне дрожью, пробежавшей по позвоночнику. Мы стояли друг напротив друга в полумраке зашторенной комнаты. Муж медленно, не сводя с меня потемневших, почти чёрных глаз, расстегнул верхние пуговицы белой рубашки и резким движением выправил её из брюк. Вся его утренняя мягкость испарилась, уступая место первобытному, голодному напряжению Ледяного Льва, который слишком долго был вдали от своей львицы.

— Я больше не могу быть на расстоянии от тебя, Ди. Ни одной секунды, — его низкий, бархатный голос превратился в хриплый рокот.

Он сделал шаг, сокращая дистанцию, и его огромные, горячие ладони легли мне на талию, притягивая к своему жесткому, сильному телу. Я судорожно выдохнула, впиваясь пальцами в его плечи. Мои прямые волосы рассыпались по его груди, когда Люсьен наклонился и обрушился на мои губы требовательным, глубоким, сумасшедшим поцелуем.

В этом поцелуе было всё: вкус пережитой боли, дикое раскаяние, безумная страсть и прощение, которое мы оба так отчаянно искали.

Я тихо застонала ему в губы, отвечая с той же неистовой силой. Люсьен сорвал с моих плеч кардиган, и тот бесшумно упал на пол. Его ладони, шершавые и горячие, скользнули под шелк моей сорочки, поднимаясь выше, обжигая кожу и заставляя меня плавиться в его руках. Муж подхватил меня под бёдра, легко, словно я ничего не весила, и в один шаг перенёс на кровать.

Шелковая ткань сорочки с тихим треском разделила нас, и Люсьен навис сверху, удерживая мои руки над головой, переплетая свои пальцы с моими. Его вьющиеся тёмные волосы падали ему на лоб, взгляд горел диким, собственническим огнём.

— Моя... Только моя, Ди. Прости меня... — тяжело дыша, шептал он, покрывая поцелуями мою шею, ключицы, спускаясь ниже, к груди, заставляя меня выгибаться ему навстречу.

Когда он резко, одним мощным движением вошёл в меня, мир вокруг просто перестал существовать. Оглушительная, тягучая волна наслаждения накрыла нас с головой. Люсьен двигался уверенно, глубоко, сдерживая свою дикую силу, но каждый его толчок выбивал из меня прерывистые, хриплые вздохи. Я обвила его торс ногами, намертво впиваясь ногтями в его широкую спину, оставляя багровые полосы.

Это была не просто страсть — это было очищение. Мы выжигали остатки сомнений, обид и лжи, сгорая дотла в этом общем пламени. Движения становились быстрее, яростнее, дыхание смешалось в один сплошной, рваный ритм. На пике, когда Люсьен рванулся вперёд в последний раз, заставляя меня вскрикнуть от оглушительной вспышки удовольствия, он рухнул на меня всем своим тяжелым телом, накрывая своими губами мой финальный выдох.

Мы лежали в тишине, сплетенные руками и ногами, тяжело и часто дыша. Люсьен уткнулся лицом в мои растрепавшиеся прямые волосы, бережно укрывая нас двоих простыней. Его сердце бешено стучало в мою грудь. Больше не было холода. Лавандовая крепость была полностью покорена своим хозяином, и в этой чистой, выжженной пламенем тишине мы наконец вернулись домой.

Дыхание постепенно выравнивалось. Люсьен всё ещё лежал, тяжело навалившись на меня, но в этой тяжести больше не было гнетущей силы — только бесконечная, умиротворяющая нежность. Он медленно перекатился на бок, увлекая меня за собой и крепко прижимая к своей широкой груди. Его пальцы лениво и бережно перебирали мои прямые тёмные волосы, шёлком рассыпавшиеся по подушке.

— Я люблю тебя, Ди. Больше жизни, — негромко произнёс он. Его низкий голос всё ещё слегка хрипел после пережитого шторма страсти. — И больше никогда не отпущу.

Я перевела дыхание, утыкаясь носом в его тёплую шею, где всё ещё бешено колотилась жилка. На душе стало удивительно легко и чисто, словно тёплый летний ливень наконец смыл всю копоть и грязь последних дней.

— Я знаю, Лев, — тихо ответила я, обнимая его за мощную талию. — Мы со всем справимся. Главное — разговаривай со мной, ладно? Больше никаких тайн и побегов в ночь.

Он ничего не ответил, лишь крепко прижал меня к себе и запечатлел долгий, благоговейный поцелуй на макушке.

Мы пролежали так ещё около получаса, наслаждаясь этой звенящей, ленивой тишиной Прованса, пока снизу не донёсся знакомый заливистый лай, сменившийся весёлым детским смехом. Матье вернулся с тренировки, а значит, наше уединение подошло к концу.

Быстро приведя себя в порядок и переодевшись в свежую домашнюю одежду, мы спустились на кухню. Наш шоколадный спонж-кейк уже полностью остыл на решётке, наполняя комнату уютным кондитерским шлейфом.

Амели уже сидела за столом, нетерпеливо болтая ножками, а Матье, запыхавшийся и слегка растрёпанный после футбола, жадно пил воду прямо из кувшина. Оникс растянулся у их ног, преданно охраняя покой вернувшегося вожака. Чёрный волк лишь скользнул по нам своим умным жёлтым взглядом и тихо вздохнул, укладывая морду на лапы.

— Ну что, кулинары, готовы пробовать папин шедевр? — с улыбкой спросила я, доставая красивое блюдо и острый нож.

— Да! Папа, ты правда сам его испёк? Не купил в кондитерской у дяди Жана? — с подозрением, но очень весело прищурилась Амели, поправляя панамку, которую она так и не сняла с утра.

— Сам, принцесса, — Люсьен подошёл сзади, мягко опуская свои ладони мне на плечи. Его вьющиеся тёмные волосы были небрежно зачёсаны назад, а в глазах впервые за долгое время играли тёплые, искрящиеся огоньки. — Под строгим контролем маминой кулинарной книги.

Я аккуратно разрезала бисквит. Он получился идеальным: пышным, пористым и невероятно сочным. Наша лавандовая крепость снова ожила, наполнилась детским смехом, звоном чайных ложек и ароматом домашней выпечки. Шторм утих, оставив нас ещё более сильными, сплочёнными и бесконечно влюблёнными друг в друга.