Амели Деверо

(От лица Люсьена)

Прованс встретил нас оглушительным стрекотом цикад, тёплым ветром и густым, пьянящим ароматом лаванды, который проникал сквозь открытые окна нашей виллы в Грасе. Здесь время словно замедлило свой ход. Почти два месяца мы прожили в абсолютном покое: Матье целыми днями гонял мяч по огромному зелёному газону под присмотром няни, а Давина много отдыхала, гуляла по тенистым аллеям и выглядела потрясающе умиротворённой.

Но всему приходит своё время.

Этой ночью я проснулся около трёх часов от странного, прерывистого дыхания Давины. Она полулежала на боку, крепко вцепившись пальцами в простыню. Её лицо было бледным, а на лбу выступили мелкие капельки пота.

— Ди? — я мгновенно сел в постели, ладонью касаясь её плеча. — Что такое? Натянулся живот?

— Люсьен... — её голос сорвался на тихий выдох, и она судорожно сжала мою руку. — Кажется... да. Очень сильно тянет. И...

Она не успела договорить. Под тёплым одеялом послышался тихий, характерный всплеск, и простыня мгновенно промокла. Воды отошли. Наша девочка решила, что её время пришло.

Я почувствовал, как внутри на долю секунды всё напряглось — тот самый инстинкт бойца, требующий немедленных действий. Но паники не было. Спокойно, хладнокровно, как на самой важной сделке.

— Всё хорошо, моя девочка. Дыши. Я рядом, — я поцеловал её в мокрый висок, быстро поднялся и набрал номер нашей дежурной медсестры на вилле, чтобы та разбудила няню и осталась с Матье.

Уже через десять минут сумка была в багажнике, Давина, бережно укутанная в мягкий плед, полулежала на пассажирском сиденье внедорожника, а я на максимальной, но безопасной скорости вел машину по ночному серпантину в сторону Ниццы, в частный перинатальный центр, где нас уже ждала бригада врачей.

Больница встретила нас стерильной тишиной, мягким приглушённым светом и мгновенной готовностью персонала. Давину сразу переодели в просторную хлопковую сорочку и устроили на функциональной кровати в просторном индивидуальном боксе. Из окна палаты открывался потрясающий вид на спящую Ниццу и темную гладь Средиземного моря.

Пожилая акушерка с добрыми глазами бережно закрепила на круглом животе Давины эластичные ленты с датчиками КТГ (кардиотокографии). Комнату тут же заполнил мерный, быстрый и такой родной стук — ритмичный стук крошечного сердца нашей дочери.

*Тук-тук-тук-тук-тук...*

Я сидел на стуле прямо у изголовья кровати Давины, не выпуская её влажную ладонь из своей. Врач, вошедший в палату, внимательно изучил ленту прибора, а затем мягко провёл осмотр.

— Ну что, Давина, как вы себя чувствуете? — спросил доктор, снимая стерильные перчатки. — Как оцениваете боль по шкале от одного до десяти?

— Сейчас... где-то на пятёрку, — тихо выдохнула Давина, морщась от очередной волны, которая заставила КТГ нарисовать высокую горку на графике. — Схватка накатывает, держит секунд сорок и отпускает. Но терпеть можно.

— Отлично. Сердцебиение малышки идеальное, стабильное, — доктор ободряюще улыбнулся. — Но расширение пока маленькое — всего три сантиметра. Шейка матки только начинает сглаживаться. Торопиться нам некуда, процесс идёт естественно. Люсьен, ваша задача сейчас — помогать супруге проживать каждую схватку. Можете ходить, сидеть на фитболе, делать массаж. Я зайду через час.

Следующие несколько часов превратились в настоящее испытание на прочность. Время словно размылось. Схватки становились всё длиннее, чаще и болезненнее. Горки на КТГ взлетали всё выше, а промежутки между ними сокращались до двух минут.

Давине было тяжело. Она металась по постели, не находя себе места. Мой грозный авторитет, богатство и связи сейчас не имели никакого значения — я не мог забрать её боль себе, но я мог стать для неё незыблемой скалой, на которую она могла опереться.

— Снова... Люсьен, снова идёт... — прошептала она, и её пальцы мертвой хваткой впились в мои плечи.

— Я здесь, Ди. Смотри на меня. Только на меня, — я прижал её к себе, позволяя ей виснуть на моей шее во время пика боли. — Дыши со мной. Медленный вдох... выдох. Вот так, умница. Ещё раз.

Я методично, с силой массировал ей поясницу раскрытыми ладонями во время каждой схватки, помогая снять дикое мышечное напряжение. Мой пиджак давно был заброшен на кресло, рукава рубашки закатаны до локтей, а лоб покрылся испариной. Мы рожали вместе. Каждый её выдох был моим выдохом, каждый её стон отдавался глухой болью в моей груди.

К утру, когда солнце только начинало окрашивать горизонт над морем в нежно-розовые тона, пришёл доктор. Осмотр показал полное раскрытие.

— Ну всё, Давина, дорогая, ты умница, отлично потрудилась, — серьёзно произнёс врач, настраивая свет и подкатывая стерильный столик с инструментами. — Начинаются потуги. Слушай меня очень внимательно. Люсьен, держи её за спину, помогай группироваться.

В палате закипела слаженная работа. Давина тяжело, хрипло дышала, её лицо раскраснелось, а по щекам катились слёзы усталости.

— Я больше не могу... у меня нет сил, Люсьен... — прошептала она в перерыве между потугами, обессиленно роняя голову на мою руку.

— Можешь, моя жизнь. Ты самая сильная женщина, которую я знаю, — я прижал губы к её влажному лбу, шепча самые нежные слова, на которые был способен. — Наша девочка уже совсем близко. Ещё немного, Ди. Я с тобой. Я держу тебя.

— Давай, Давина, на следующей схватке глубокий вдох, задерживаем дыхание и плавно, сильно тужимся вниз! — скомандовал доктор. — Поехали!

Давина зажмурилась, изо всей силы сжимая мою руку так, что у меня хрустнули суставы, и сделала мощное усилие. Я приподнимал её за плечи, помогая телу принять правильное положение и отдавая ей всю свою силу.

— Вижу головку! Тёмные волосы! Ещё раз, Давина, точно так же! Очень хорошо! — подбодрил врач.

Ещё один глубокий, судорожный вдох. Давина выложилась на полную, отдав последние крупицы сил этой финальной, самой главной потуге. Я видел, как напряглось её тело, услышал её тихий, полный нечеловеческого усилия крик...

И вдруг это дикое напряжение в секунду сменилось невероятным, звенящим облегчением.

*Уа-а-а! Уа-а-а!*

Крошечный, пронзительный, требовательный крик разорвал тишину родильного бокса.

Я замер, чувствуя, как у меня перехватило дыхание, а к горлу подкатил тяжёлый ком. Доктор бережно поднял крохотный, мокрый, розовато-серый комочек и уложил его прямо на обнажённую грудь Давины.

— Девочка. 3400 граммов, абсолютно здоровая принцесса, — улыбнулся врач, накрывая малышку тёплой пелёнкой.

Давина разрыдалась — теперь уже от чистейшего, безграничного счастья. Она дрожащими руками прижала к себе этот крошечный пищащий сверток, целуя мокрые тёмные волосики нашей дочери.

— Люсьен... посмотри на неё... она здесь... — сквозь слёзы шептала моя жена, сияя от счастья.

Я опустился на колени прямо у кровати, обнимая их обеих. Моя широкая ладонь бережно накрыла крошечную спинку нашей дочери, которая мгновенно затихла, почувствовав тепло матери и отца. Я посмотрел на её крошечные пальчики, на забавный носик и понял, что пропал окончательно. Наш лавандовый берег подарил нам новую жизнь, и я готов был сжечь весь мир дотла, лишь бы эти две любимые женщины всегда улыбались так, как сейчас.

(От лица Давины)

Свечение раннего прованского утра мягко заполняло нашу палату, окрашивая белые стены в нежные персиковые тона. Малышка, укутанная в пушистое тёплое полотенце, мирно посапывала у меня на груди, изредка смешно причмокивая во сне крошечными губками. Её тёмные волосики всё ещё были влажными, а крохотные пальчики крепко сжимали край моей сорочки.

Люсьен сидел на краю кровати. Его обычно безупречная рубашка была измята, рукава закатаны, но в его тёмных глазах горел такой невероятный, благоговейный свет, какого я никогда раньше не видела. Он бережно гладил пальцем крошечную ручку нашей дочки, словно всё ещё не верил, что это хрупкое чудо — наше продолжение.

— Ну что, мамочка, — хрипло, с нескрываемой нежностью прошептал муж, целуя меня в лоб. — Пора порадовать нашу сумасшедшую семейку? Они там, наверное, уже все ногти искусали от ожидания.

Я слабо, но счастливо улыбнулась, кивая головой. Люсьен достал свой телефон и набрал номер, запуская групповую видеосвязь со всей нашей большой семьёй. Наша вилла в Грасе мгновенно ожила.

Первым делом на экране появилось лицо взволнованной мамы, Эстель, которая сидела в гостиной вместе с папой Габриелем. Рядом с ними устроилась няня, которая держала на руках сонного, но безумно любопытного Матье. Сын, увидев нас, сразу замахал ладошкой:
— Мама! Папа! Она родилась?! Покажите!

Люсьен плавно развернул камеру телефона, направляя её на наш маленький розовый сверток.

— Поздравляю, — ровным, но звенящим от гордости и волнения голосом произнёс мой муж. — У нас родилась дочь. Маленькая принцесса. Давина чувствует себя отлично.

На том конце провода раздался восторженный вздох мамы Эстель, а папа Габриель счастливо улыбнулся, и его глаза подозрительно заблестели от гордости за внучку.

— Какая крошечная! — захлопал в ладоши Матье, прижимая к себе своего верного осьминога Осю. — Мама, я буду её защищать, как папа обещал!

Тут же к звонку начали подключаться наши пары, которые тоже не спали эту ночь на вилле и ждали заветных новостей.

На одном экране появились Леон с Лорой. Лора от восторга даже подпрыгнула на месте, во всю ширь улыбаясь в камеру, а Леон крепко обнимал её за плечи. Их четырёхлетняя дочка Камилла, сонная, в пижамке, забавно тёрла кулачком глазки и пыталась рассмотреть экран:
— Мама, это моя сестричка? Она будет играть со мной в куклы?
— Обязательно будет, принцесса, — ласково ответила я ей сквозь слёзы радости.

Следом подключились Реми и Сибил. Сибил, поправляя свои огненные рыжие волосы, мягко улыбалась, утирая слезинку умиления, пока Реми гордо держал на руках их трёхлетнего сына Лукаса.
— Ну всё, Люсьен, готовься! — весело воскликнул Реми. — Девчонка в доме — это тебе не шутки, теперь ты официально растаял! Лукас, смотри, у тебя родилась сестричка!
Маленький Лукас весело закивал головой, повторяя вслед за папой: «Ура, сестричка!».

Затем на экране появились Виолетт и Тристан. Сестра Люсьена буквально светилась от счастья, прижимаясь к спокойному, как всегда хладнокровному Тристану, на лице которого сейчас тоже блуждала редкая, но искренняя и тёплая улыбка.
— О боже, Давиночка! — закричала Виолетт. — Я уже придумываю дизайн для её детской комнаты! Она будет самой стильной девочкой в Париже! Тристан, ну скажи им!
— Поздравляю, босс. Поздравляю, Давина. Это великий день для всех нас, — ровно и уважительно произнёс Тристан, пожимая Люсьену руку через экран.

Следом загорелось окошко Адриана и его невесты Елены. Обычно саркастичный лучший друг Люсьена сейчас выглядел непривычно мягким. Он обнимал нежную, улыбающуюся Елену, которая взволнованно прижимала ладони к груди:
— Ребята, поздравляем! Какое это чудо! Давиночка, ты настоящая героиня!
— Люсьен, друг, готовь дробовик, — усмехнулся Адриан. — С вашей генетикой через пятнадцать лет тебе придётся лично отгонять от неё толпы женихов. Рад за вас.

И последними к звонку присоединились Ноа со своей Кристиной. Младший брат Люсьена, как всегда, так и брызгал энергией, а Кристина, очаровательно улыбаясь, махала нам рукой.
— Ну что, Ледяной Лев официально повержен! — рассмеялся Ноа, задорно подмигивая брату. — Жду не дождусь, когда увижу, как ты, Люсьен, будешь ходить с розовой сумочкой и учиться заплетать косички! Кристина, скажи, что это будет лучшее зрелище в мире?
— Ноа, прекрати его дразнить, — ласково шикнула на него Кристина, а затем тепло посмотрела на нас. — Давиночка, Люсьен, поздравляем вас от всей души. Она невероятная красавица!

Когда звонок наконец-то завершился и телефон был отложен в сторону, в палате снова воцарилась уютная, ласковая тишина. Люсьен придвинулся ближе, обнимая меня вместе с нашей крошечной дочерью. Мы знали, что впереди нас ждёт много забот, бессонных ночей и весёлого семейного хаоса. Но сейчас, под ласковым солнцем Ниццы, держа на руках нашу маленькую принцессу, мы были абсолютно, безгранично счастливы.

Малышка тихонько завозилась у меня на груди, забавно наморщив крошечный носик, и снова погрузилась в сладкий младенческий сон. Люсьен сидел совсем рядом, не сводя с неё глаз. Его большая ладонь бережно согревала её крохотные ножки, укутанные в мягкую фланель.

— Мы так и не решили до конца, — тихо прошептала я, переводя взгляд на мужа. — У нас было столько вариантов, Люсьен. Но сейчас, когда она здесь, на наших руках... Как мы её назовём?

Люсьен задумчиво очертил пальцем контур её крошечного ушка. На его лице отразилась глубокая, сосредоточенная нежность. Для человека, который привык принимать решения за доли секунды, этот выбор был самым сложным и важным в жизни.

— Я думал об этом всю ночь, пока держал тебя за руку, Ди, — его низкий голос звучал как бархат в тишине палаты. — И когда я впервые услышал её крик, я понял, что ни одно обычное имя ей не подходит. Она родилась здесь, на юге, среди лаванды, под самым красивым рассветом над морем. Я хочу, чтобы её имя звучало легко, благородно и нежно. Как музыка.

Он поднял на меня свои тёмные, сияющие любовью глаза.

— **Амели**, — мягко произнёс Люсьен. — **Амели Деверо**. Французское, изысканное имя. Наша маленькая, чистая душа.

Я примерила это имя к нашей малышке. *Амели*. Оно ложилось на слух так плавно и естественно, словно всегда принадлежало ей. В нём слышался шёпот прованского ветра и нежность лавандовых лепестков.

— Амели... — ласково повторила я, наклоняясь и целуя дочку в пушистую макушку. Малышка словно услышала нас — её крошечные губки тронула едва заметная младенческая улыбка. — Люсьен, это потрясающе. Ей невероятно подходит. Наша маленькая Амели.

Люсьен с облегчением улыбнулся и крепко прижал меня к своему плечу, целуя в висок.

— Амели Деверо, — с гордостью повторил он, и я почувствовала, как его сердце бьётся в унисон с моим. — Добро пожаловать в наш мир, дочка. Твой папа, твоя мама и твой старший брат сделают всё, чтобы ты была самой счастливой девочкой на этой земле.

Прошло два дня, и нас наконец-то выписали из клиники. Люсьен, как и обещал, организовал всё по высшему разряду: у входа в перинатальный центр нас ждал сверкающий чистый внедорожник, салон которого был бережно украшен охапками свежей лаванды и нежно-розовыми шелковыми лентами.

Дорога до нашей виллы в Грасе прошла в абсолютной тишине — Амели сладко спала в своей новенькой автолюльке, убаюканная мягким ходом машины. Когда мы въехали на территорию поместья, я увидела, что на террасе нас уже ждали абсолютно все. Но самым первым, переминаясь с ноги на ногу у кованых дверей, стоял наш Матье.

Люсьен аккуратно помог мне выйти из машины, а затем бережно достал автолюльку с нашей маленькой принцессой.

— Папа! Мама! — Матье тут же сорвался с места и подбежал к нам, но у самого подножия террасы резко затормозил, вспомнив наставления няни и отца о том, что нужно вести себя тихо. Он забавно прижал пальчик к губам. — Тсс... она спит?

— Спит, чемпион, — тихо улыбнулся Люсьен, опускаясь на одно колено прямо перед сыном и ставя люльку на мягкую траву газона. — Иди сюда. Познакомься со своей сестрёнкой. Её зовут Амели.

Матье на цыпочках подошёл ближе. Его круглые глазки с благоговейным восторгом уставились на крошечный розовый конверт, из которого виднелось крохотное личико с забавным курносым носиком и тёмным пушком на голове.

Наш четырёхлетний упрямец замер, боясь даже вздохнуть. Его маленькая ладошка потянулась к люльке, и он очень аккуратно, едва касаясь, погладил Амели по крошечному пальчику, который тут же рефлекторно обхватил его мизинец.

— Ого... какая она тёплая, — прошептал Матье, и на его лице расплылась такая потрясающая, гордая улыбка, что у меня на глаза снова навернулись слёзы. — Папа, смотри, она держит меня за руку! Она знает, что я её брат!

— Конечно знает, Матье, — я присела рядом и нежно обняла сына за плечи. — Она знает, что у неё самый сильный и лучший старший брат в мире.

— Амели... — шёпотом попробовал имя на вкус Матье, улыбаясь во весь рот. — Красивое имя. Как принцесса из мультика. Я принёс ей Осю!

Сын быстро вытащил из-за спины своего верного плюшевого осьминога и аккуратно положил его в ноги сестрёнке, в самый край люльки.
— Вот. Чтобы ей не было страшно в новой комнате.

В этот момент к нам с террасы спустилась вся наша большая, шумная и безумно счастливая семья. Мама Эстель и папа Габриель первыми подошли к нам, бережно обнимая нас с Люсьеном. Лора с Сибил уже вовсю перешёптывались, разглядывая малышку, а Леон, Реми и Тристан сдержанно, но крепко жали руку Люсьену, поздравляя молодого отца. Виолетт, Ноа с Кристиной, Адриан с Еленой — все окружили нас плотным кольцом тепла и любви.

Глядя на то, как Матье важно объясняет трёхлетнему Лукасу и четырёхлетней Камилле, что Амели пока слишком маленькая, чтобы играть в футбол, но скоро он её всему научит, я перевела взгляд на мужа. Люсьен обнимал меня за талию, прижимая к своему сильному плечу. В его глазах отражалось ласковое прованское солнце и абсолютный, нерушимый покой. Наша лавандовая крепость обрела своё главное сокровище.

Ближе к вечеру, когда шумные гости наконец разъехались и вилла погрузилась в блаженную прохладу, мы остались вчетвером на заднем дворе. Солнце медленно катилось за горизонт, окрашивая небо в золотисто-розовые тона.

Амели сладко спала в своей плетёной колыбели в тени раскидистой оливы. Люсьен сидел рядом в плетёном кресле, не сводя взгляда с дочки, а я устроилась на мягкой траве, поджав под себя ноги. Наш огромный чёрный волк Оникс величественно лежал неподалёку, положив массивную морду на лапы. Он замер как живое изваяние, бдительно неся свою вахту.

Матье крутился тут же, полный решимости показать сестрёнке, какой он сильный. Он увлечённо гонял по газону маленький футбольный мяч, то и дело поглядывая на колыбель.

— Папа, смотри, какой финт! — звонко крикнул сын и с разбегу пнул мяч.

Но удар получился слишком сильным. Мяч со свистом полетел прямо в сторону спящей Амели. Оникс среагировал мгновенно, как обученный хищник. Волк резко вскинул голову и в прыжке перехватил мяч зубами, защищая колыбель. Раздался громкий хлопок — прокушенная резина сдулась.

— Оникс, отдай! Это мой мяч! — Матье рассерженно надул губы и подбежал к зверю.

Сын попытался силой вырвать лопнувший мяч из пасти волка. Но Оникс, всё ещё находясь в режиме защиты, резко дернул головой, чтобы удержать «добычу». Раздался глухой рык, зубы волка клацнули, и его клык случайно скользнул по маленькой ладошке Матье, сдирая нежную кожу.

— Ай! Папа! — испуганно вскрикнул Матье и тут же громко расплакался, прижимая к себе раненую руку.

Оникс мгновенно замер. Поняв, что натворил, огромный зверь виновато поджал уши, опустил хвост и жалобно заскулил, заглядывая в глаза Люсьену. На ладошке Матье выступили капельки яркой крови.

Я испуганно вскочила на ноги, чувствуя, как внутри всё похолодело. Но Люсьен среагировал быстрее. Он в один шаг оказался рядом с сыном, опустился на колени и бережно, но крепко взял его за запястье, осматривая рану.

— Спокойно, Матье. Дыши ровно. Ты мужчина, — ровным, ледяным голосом, не терпящим паники, произнёс Люсьен. — Царапина неглубокая. Оникс сделал это не нарочно, он защищал твою сестру от мяча.

Муж поднял строгий взгляд на волка. Оникс послушно лёг на живот, виновато уткнувшись носом в лапы и издавая тихий, сокрушённый писк.

— На первый раз прощаю, но больше чтобы этого не повторялось, — негромко, но властно бросил Люсьен зверю, и волк преданно закивал головой. — Ди, принеси аптечку из дома. А ты, боец, вытирай слёзы. Сейчас мы обработаем руку, и всё заживёт.

Матье, всхлипывая, послушно кивнул и уткнулся мокрым лицом в плечо отца. Этот вечер принёс нам небольшую бурю, но я знала: в руках Люсьена наша семья — и наши пушистые стражи — всегда под надёжным контролем.