Час волка

Вспышка сирены, резкий толчок, и шасси вертолёта с грохотом коснулись посадочной площадки на крыше клиники в Палермо. Врачи действовали на пределе человеческих возможностей: адреналин временно удержал Ди на этом свете, но её дыхание оставалось пугающе прерывистым, а прибор ИВЛ работал на максимуме.

Я шёл вплотную к каталоке, не отпуская её ледяную ладонь. Оникс и Адриан прорывались следом, оттесняя испуганный местный персонал. Кордоны нашей охраны уже заняли все этажи клиники, превратив больницу в неприступную крепость.

Едва двери реанимационного блока распахнулись, в коридоре показались две стремительные фигуры. Леон и Реми.

Братья Монклер только что сошли с борта своего самолёта. Их элитная охрана мгновенно смешалась с моими людьми, образовав сплошное кольцо из оружия и кевлара.

Леон, обычно собранный и холодный, сейчас выглядел безумным. Его дорогое пальто было распахнуто, галстук сорван, а в глазах горела первобытная, сокрушительная ярость. Увидев каталку и багровые пятна на лавандовом платье сестры, он рванулся вперёд, но Адриан жестко перехватил его за плечо.

— Назад, Леон! Дай им пройти! — рявкнул Лоран.

— Убери руки, Деверо! — Леон проигнорировал Адриана и мертвой хваткой вцепился в отвороты моей окровавленной шёлковой рубашки, прижимая меня к стене коридора. Его дыхание было прерывистым. — Что ты с ней сделал?! Ты клялся, что она в безопасности! Клялся своей стаей! Почему моя сестра умирает?!

Я даже не шелохнулся. Мой взгляд, пустой и ледяной, скрестился с его безумными глазами.

— Стрелял снайпер. Оникс разорвал его на куски на том же холме, — мертвым, лишенным эмоций голосом ответил я, аккуратно, но твердо убирая его пальцы от своей груди. — Ранение сквозное. Задето лёгкое. Если ты сейчас хочешь устроить бойню со мной — давай. Но сначала пусть её завезут в операционную.

Реми, который всё это время держал в руках герметичный бокс с редкой группой крови, привезенной прямо из Парижа, грубо оттолкнул брата в сторону врачей. Его лицо было бледным как мел, но руки действовали четко.

— Прекратите оба! Леон, заткнись! — прикрикнул Реми, передавая бокс главному хирургу из Парижа, который только что вбежал в блок. — Здесь всё необходимое. Начинайте немедленно!

Каталку с Ди с грохотом завезли за двойные стеклянные двери операционной. Красная лампа над входом с сухим щелчком загорелась, отсекая нас от неё. Нас — и весь остальной мир.

Леон в ярости ударил кулаком в бетонную стену, оставляя на ней кровавый след, и бессильно сполз по ней на пол, обхватив голову руками. Реми замер у стекла, тяжело прижавшись к нему лбом. Оникс опустился на брюхо прямо перед дверью, положив мощную морду на лапы и уставившись на закрытый блок, а Бандит, которого Адриан аккуратно вытащил из куртки, тихо заскулил, забиваясь к Лорану под мышку.

Я остался стоять посреди коридора. Мои руки были покрыты засохшей кровью Ди. На полу у моих ног лежал сорванный во время гонки бриллиантовый браслет — он тихо поблескивал в стерильном белом свете люминесцентных ламп. Внутри меня не осталось ничего, кроме звенящей пустоты и глухого, нарастающего желания уничтожить каждого, кто причастен к этому дню. Время пошло на минуты.

Спустя два часа, которые показались нам вечностью в чистилище, двери частного терминала клиники снова содрогнулись. Наш кортеж доставил вторую волну прибывших из Парижа. Сицилийская ночь отступала, уступая место холодному, серому рассвету, но в коридорах реанимации атмосфера накалилась до предела.

Первыми из лифта стремительно вышли Габриель и Эстель Монклер. Мать Давины едва держалась на ногах от горя, её лицо было бледным под шёлковым платком, и Габриель крепко поддерживал жену за талию. Леон и Реми тут же шагнули навстречу родителям, вставая плечом к плечу. Три волка клана Монклер и их любящая мать замерли, глядя на двери операционной, над которыми всё ещё безжалостно горела красная лампа.

Следом за ними в коридор вошла моя семья. Анри Деверо, несмотря на статус пенсионера, шёл твёрдо, его жёсткий взгляд мгновенно оценил обстановку. Моя мать Селин, бледная, с заплаканными глазами, опиралась на руку моего младшего брата Ноа. Ноа, обычно харизматичный и улыбчивый, сейчас был непривычно серьёзен, его челюсти были сжаты. Рядом шла наша младшая сестра Виолетт, которая едва сдерживала слёзы, судорожно сжимая руку матери. Моя семья выстроилась монолитом, готовая в любой момент прикрыть меня.

Замыкали это шествие Белькуры — Оливье и Изабель. Как владельцы медицинской империи и лучшие друзья семьи Монклер, они прилетели немедленно. Изабель, которая относилась к Давине как к родной дочери, тихо всхлипнула, увидев следы крови на полу, а Оливье, величайший кардиохирург Франции, даже не здороваясь, сразу направился к посту реаниматологов, на ходу натягивая медицинский халат, чтобы войти в операционную к парижским коллегам и лично спасать девочку.

Коридор заполнился тяжёлым, давящим молчанием. Охрана Монклеров и бойцы моего синдиката выстроились вдоль стен, едва ли не касаясь друг друга плечами. Оникс, сидевший у дверей операционной, глухо зарычал, когда толпа увеличилась, но я тихо свистнул, и волк лишь опустил голову, продолжая нести свой караул. Бандит в это время испуганно прижимался к Адриану, который стоял чуть поодаль вместе с прилетевшим Тристаном. Сибиль и Лора Белькур, младшие сёстры Тристана, тоже были здесь, испуганно перешёптываясь в углу.

Селин сделала шаг вперёд, проигнорировав ледяное напряжение между мужчинами, и подошла ко мне. Её тонкие пальцы коснулись моей расстёгнутой, залитой кровью шёлковой рубашки.

— Люсьен... сын мой... — её голос дрожал. — Что говорят врачи?

— Внутреннее кровотечение. Задето лёгкое, — мёртвым, севшим голосом ответил я, не отводя взгляда от красной лампы. — Реми привёз кровь. Сейчас идёт операция.

Габриель Монклер медленно повернулся в мою сторону. Его тяжёлый взгляд скрестился с моим. Леон и Реми сделали полшага вперёд, словно готовые в любой момент поддержать отца, если тот решит объявить войну Деверо прямо здесь. Анри Деверо и Ноа тут же синхронно сдвинулись, закрывая меня с флангов. Закон стаи работал безупречно.

— Если моя дочь не выйдет из этой комнаты живой, Люсьен, — тихо, но с леденящей душу отцовской ненавистью произнёс Габриель, — весь твой синдикат, вся твоя стая и вся эта сицилийская земля не спасут тебя от того, что я сделаю.

— Она выйдет, Габриель, — так же тихо, но с абсолютной, жуткой уверенностью ответил я, и в моих глазах Монклер-старший увидел то, что заставило его остановиться: я был готов сжечь мир ради Ди, и себя в том числе. — Иначе мне самому не понадобится эта жизнь.

В этот момент дверь операционной приоткрылась, и оттуда на секунду вышел Оливье Белькур, поправляя маску. На его лице читалась крайняя степень предельной концентрации. Обе семьи — Монклер и Деверо — замерли, ловя каждый его вздох.

Оливье Белькур стянул с лица защитную маску. Его лоб был покрыт каплями пота, а взгляд, обычно спокойный и уверенный, сейчас казался пугающе тяжёлым. Габриель и Эстель мгновенно шагнули к нему, Леон и Реми замерли за их спинами, ловя каждое движение величайшего кардиохирурга. Я не сделал ни шага, но мои пальцы сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки.

— Оливье, ради Бога, скажи мне, что она жива! — голос Эстель сорвался на глухой всхлип, и Изабель тут же обняла подругу за плечи, хотя её собственные губы дрожали от страха за Давину.

— Жива, — хрипло произнёс Оливье, и этот короткий вдох заставил весь коридор синхронно выдохнуть. — Кровь, которую привёз Реми, спасла нам время. Мы остановили внутреннее кровотечение и ушили разорванное лёгкое. Но пуля прошла в опасной близости от позвоночника и крупных сосудов. Была остановка сердца на операционном столе. Две минуты.

У меня внутри словно оборвался трос, удерживающий остатки рассудка. Две минуты. Моя маленькая Монклер две минуты была на том свете, пока я стоял здесь, пачкая руки её подсыхающей кровью. Леон издал глухой звук, похожий на рык раненого зверя, и Тристан крепко сжал плечо друга, удерживая его на месте.

— Что теперь? — Габриель Монклер изо всех сил старался держать голос стальным, но его пальцы, сжимающие предплечье жены, заметно подрагивали.

— Сейчас её переводят в палату интенсивной терапии, — Оливье посмотрел сначала на Габриеля, а затем перевёл тяжёлый, проницательный взгляд на меня. — Она на аппарате ИВЛ. Ближайшие двадцать четыре часа решат всё. Если Давина не очнётся до завтрашнего утра или начнётся отёк... последствия могут быть необратимыми. Нам остаётся только ждать.

Красная лампа над дверью наконец погасла. Двери распахнулись, и под писк портативных мониторов санитары вывезли каталку.

Я сделал шаг вперёд, наплевав на стоящих рядом Монклеров. Ди выглядела пугающе крошечной среди трубок, капельниц и белых простыней. Её русые волосы были аккуратно убраны, лицо казалось прозрачным, словно из тончайшего фарфора, а на губах больше не было крови — только пластик дыхательной маски. На её неподвижной левой руке всё так же тускло поблёскивало моё обручальное кольцо с волчьими следами.

Оникс мгновенно поднялся с пола и бесшумно пошёл рядом с каталкой, не позволяя никому из чужих врачей подойти слишком близко. Сибиль и Лора Белькур тихо заплакали, отворачиваясь к стене, а Ноа и Виолетт подошли ближе к Селин, закрывая мать от этой страшной картины.

Каталку завезли в стерильный бокс за толстым стеклом. Доступ туда был строго ограничен.

Габриель Монклер повернулся ко мне, и его лицо превратилось в маску безжалостного судьи.
— К ней пустят только семью, Деверо. Тебе там делать нечего. Ты уже принёс в её жизнь достаточно своей грязи.

— Она моя невеста, Габриель, — ледяным шёпотом ответил я, и мой взгляд заставил даже старого Монклера напрячься. Мой отец, Анри Деверо, положил руку мне на здоровое плечо, молча показывая, что клан не отступит. — И я не оставлю её одну. Даже если мне придётся снести эти стены.

Я подошёл к стеклу палаты, оставляя кровавый отпечаток ладони на прозрачной поверхности. За стеклом моя девочка вела свою главную битву, а Адриан и Тристан уже обменивались быстрыми взглядами, понимая: если Давина не откроет глаза, этот рассвет на Сицилии станет началом самой кровавой войны в истории Франции.

Прошёл ещё час. Стерильная тишина больничного коридора, в котором застыли два противоборствующих клана, казалась натянутой струной. Каждый шорох заставлял охрану хвататься за оружие. Ноа о чём-то тихо и ожесточённо спорил с Артуром у окна, Леон мерил шагами расстояние от стены до стены, а Реми сидел, обняв плачущую Виолетт, которая всегда была дружна с их семьёй.

Внезапно двери лифта в конце коридора снова со звуком разъехались. Послышались быстрые, взволнованные шаги.

Все обернулись, ожидая новой угрозы, но в блок интенсивной терапии практически вбежала Аньес, а за руку она крепко держала маленького Лео. Мальчик был в своей помятой пижаме с супергероями и лёгкой куртке, наброшенной второпях. На его лице застыл самый настоящий, искренний детский испуг.

— Люсьен! Адриан! — Аньес тяжело дышала, её глаза были красными от слёз. — Простите... Марк остался внизу с охраной. Мы узнали из новостей... Лео устроил настоящую истерику, он отказывался спать, кричал, что должен увидеть Давину!

— Дядя Люсьен! — Лео вырвал свою ручку из пальцев матери и, не обращая внимания на вооружённых людей, строгие костюмы Монклеров и общую удушающую атмосферу, подбежал прямо ко мне.

Он остановился, снизу вверх глядя на мою окровавленную шёлковую рубашку, на мои серые от усталости и ярости глаза. В его маленьких ладошках был зажат тот самый пластиковый вертолётик, который он ещё несколько часов назад с таким азартом собирал из Киндер-яйца на нашей террасе.

— Дядя Люсьен... а где Ди? — тихо, шмыгая носом, спросил мальчик. — Мама сказала, что на неё напали плохие люди. Она ведь не умрёт, да? Она же обещала научить меня рисовать Бандита...

Габриель и Эстель Монклер удивлённо и растерянно посмотрели на ребёнка. Они не знали, кто это, но появление этого маленького мальчика словно на секунду пробило брешь в той ледяной стене ненависти, что стояла между нами. Эстель прижала платок к губам, глядя на Лео, а Леон на секунду перестал шагать, опустив голову.

Я медленно опустился на одно колено прямо перед мальчиком, проигнорировав острую вспышку боли в раненом боку. Мои ладони, испачканные в крови его любимой Ди, легли ему на плечи.

— Ди спит, Лео, — тихо, но твёрдо произнёс я, и мой голос, до этого звучавший как приговор, сейчас стал непривычно мягким. — Ей сейчас очень тяжело, но она борется. Она сильная.

Лео посмотрел за моё плечо, сквозь толстое стекло реанимационного бокса. Там, среди пищащих приборов и капельниц, лежала неподвижная Давина. Оникс, сидевший внутри палаты у её кровати, при появлении мальчика тихо повернул массивную голову и издал короткий, глухой звук, словно приветствуя его. Из кармана куртки Адриана тут же показалась любопытная мордочка Бандита — енот тихо фыркнул, узнав своего маленького друга по играм.

Лео сделал шаг к стеклу, прижался к нему ладошками и осторожно положил на выступ пластиковую игрушку из Киндера.

— Ди, пожалуйста, просыпайся, — громко прошептал мальчик, и его голос эхом разнёсся по безмолвному коридору Палермо. — Я оставил тебе вертолёт. Он волшебный, он защитит тебя.

Я поднялся, чувствуя, как внутри меня что-то окончательно перевернулось. Этот ребёнок, которого Ди согрела своей добротой всего несколько часов назад, принёс ей свою единственную ценность. Я посмотрел на Габриеля Монклера. Старик смотрел на игрушку у стекла, и в его глазах больше не было прежней слепой ярости — там была лишь бездонная отцовская боль. Мы оба любили эту девочку больше жизни, и прямо сейчас мы были одинаково бессильны перед лицом тишины за этим проклятым стеклом.

Слова маленького Лео разорвали тяжёлую, удушливую броню, в которую заковал себя каждый из нас. В коридоре Палермо, где минуту назад решались судьбы двух империй и пахло скорой войной, вдруг стало невыносимо тихо.

Эстель Монклер не выдержала. Она медленно подошла к стеклу, опустилась на корточки рядом с мальчиком и аккуратно обняла его за худенькие плечи, утыкаясь носом в его растрёпанные волосы. Её плечи судорожно вздрагивали. Габриель подошёл сзади, тяжело положив руку на плечо жены, и его взгляд, устремлённый на неподвижную Давину, стал совсем стеклянным.

— Аньес, уводи его, — негромко, но мягко скомандовал Адриан, подходя ближе. — Здесь не место для ребёнка. Мы сделаем всё возможное. Марк ждёт внизу, поезжайте в отель под охраной наших парней.

Аньес с благодарностью кивнула, вытирая слёзы. Она бережно отстранила Лео от стекла. Мальчик напоследок помахал рукой Бандиту, который так и сидел на руках у Лоры, грустно перебирая лапками, и покорно пошёл к лифту, то и дело оглядываясь на меня.

Когда двери лифта закрылись, Леон Монклер резко повернулся ко мне. Его дисциплинированность и спортивная выправка вернулись, сменив слепую панику.

— Деверо, — хрипло произнёс Леон, делая шаг вперёд. Мой брат Ноа тут же напрягся, но я поднял руку, останавливая его. — Кто это сделал? У тебя есть зацепки? Наш отец перекрыл каналы в Интерполе, но ты контролируешь теневую сторону. Ты знаешь, чей это почерк.

Я посмотрел на свои ладони, где кровь Ди уже окончательно высохла. Реми тоже подошел ближе, его весёлость испарилась, уступив место жесткости бойца.

— Оружие снайпера было с глушителелем британского производства, редкая модификация, — ледяным тоном ответил я, переводя взгляд на Тристана, который уже держал в руках планшет с первыми данными от наших аналитиков из Парижа. — Стрелок работал профессионально, но Оникс не оставил от его лица ничего, что можно было бы опознать по камерам. Зато мы нашли его телефон. Тристан?

— Шифрованные каналы ведут к марсельским группировкам, которые давно пытались подмять под себя логистику *Devereaux Holdings*, — коротко отрапортовал Белькур, и его хладнокровие сейчас было как нельзя кстати. — Но заказчик сидит в Париже. Кто-то очень хотел, чтобы этот союз между Деверо и Монклер никогда не состоялся. И этот «кто-то» просчитался.

Габриель Монклер медленно повернул голову в нашу сторону. Его строгий, харизматичный профиль в сетом свете рассвета казался высеченным из камня. Он посмотрел на моего отца, Анри Деверо. Два лидера, которые десятилетиями держали дистанцию и балансировали на грани мира и вражды, встретились взглядами.

— Анри, — глухо произнёс Габриель. — Твой сын прав. Кто бы это ни был, они целились в мою дочь, чтобы уничтожить наши семьи.

— Они разбудили зверя, Габриель, — жестко ответил мой отец, делая шаг вперёд и вставая рядом со мной. — Моя стая уже поднята. Если они думали, что Сицилия далеко от Парижа, они ошиблись.

— Мы уничтожим их вместе, — Реми Монклер сжал кулаки, и в его глазах вспыхнул тот же опасный огонь, что горел и во мне. — Каждый ночной клуб, каждая точка, каждая тварь, которая знала об этом контракте, взлетит на воздух.

Я снова повернулся к стеклу палаты интенсивной терапии. Внутри, под мерный, монотонный писк аппаратов, лежала Давина. Её русые волосы золотились в первых лучах сицилийского солнца, пробивающегося сквозь жалюзи. Маленький пластиковый вертолётик от Киндера одиноко лежал на выступе, словно безмолвный страж её хрупкой жизни.

Я прижал ладонь к стеклу прямо напротив её бледного лица. *«Живи, моя маленькая Монклер. Живи, потому что пока твоё сердце бьётся, у этого мира ещё есть шанс на пощаду. Но если ты уйдёшь... я превращу Францию в пепел»*.

Рассвет полностью вступил в свои права, заливая стерильный коридор клиники Палермо резким, холодным светом. За эти часы никто из нас не присел. Моя мать Селин тихо молилась в углу вместе с Виолетт, Изабель Белькур контролировала показания на мониторах через стекло, а Сибиль и Лора принесли из больничного автомата горячий кофе, к которому, впрочем, никто так и не прикоснулся.

Габриель, Леон и Реми стояли чуть поодаль, наперебой принимая звонки из Парижа. Их бизнес-империя трещала по швам из-за слухов, но мужчинам клана Монклер сейчас было плевать на миллионы — они ждали лишь одного слова от врачей. Мой брат Ноа вместе с Тристаном и Адрианом уже вовсю координировали зачистку в Марселе. Приказ был отданы, и обратного пути не было.

Вдруг внутри бокса раздался резкий, прерывистый писк одного из аппаратов.

Оникс, до этого неподвижно лежавший у кровати Ди, резко вскочил, навострив уши, и издал короткий, взволнованный скулёж. Дверь операционного блока мгновенно распахнулась, и оттуда стремительно вышел Оливье Белькур, на ходу снимая перчатки.

— Она приходит в себя! Давление стабилизируется, — быстро произнёс он, и этот возглас заставил всех нас буквально рвануться к стеклу. — Давина пытается дышать самостоятельно. Мы снижаем подачу кислорода через ИВЛ. Ей нужно почувствовать, что она в безопасности.

Эстель Монклер всхлипнула, прижимаясь к груди Габриеля. Леон и Реми синхронно шагнули к двери, но Оливье поднял руку, останавливая их:
— К ней нельзя толпой. Избыток эмоций сейчас убьёт её. Пульс подскочит, и швы на лёгком разойдутся. Должен войти кто-то один. Тот, чьё присутствие успокоит её сердце, а не заставит его биться сильнее.

Габриель Монклер медленно обвёл взглядом своих сыновей, затем посмотрел на жену. Леон сжал челюсти, явно желая войти к сестре, но Реми мягко придержал его за локоть. Старый Монклер перевёл свой тяжёлый, строгий взгляд на меня. Я стоял посреди коридора — в своей разорванной, покрытой её кровью шёлковой рубашке, со сбитыми костяшками и абсолютно безумным взглядом человека, который провёл ночь в аду. На моей руке тускло поблёскивали часы, отсчитывающие секунды её жизни.

— Иди, Деверо, — глухо, переступая через собственную гордость, произнёс Габриель. — Она выбрала тебя. Приведи мою дочь в чувство.

Я не стал тратить время на кивки. Толкнув тяжёлую пластиковую дверь, я вошёл в стерильный бокс. Здесь пахло озоном, лекарствами и едва уловимым, родным ароматом лаванды.

Я бережно опустился на стул у её кровати. Оникс тут же ткнулся массивной мордой в моё колено, преданно глядя на хозяйку. Я протянул руку и аккуратно, стараясь не задеть катетеры, взял левую ладонь Ди в свою. Мои пальцы коснулись обручального кольца с волчьими следами. Её кожа была пугающе прохладной.

— Ди... — тихо, шёпотом позвал я, и мой голос сорвался. Я прижался губами к её тонким пальцам. — Маленькая моя Монклер. Посмотри на меня. Я здесь. Стая здесь. Ты дома.

Длинные русые ресницы Давины вздрогнули. Приборы над её головой испуганно запищали, фиксируя изменение ритма, но я продолжал мягко, непреклонно сжимать её руку, передавая ей всё своё тепло, всю свою ледяную силу, которая сейчас была готова держать её на этом свете вопреки всему.

Её зеленые глаза медленно, с огромным трудом приоткрылись. Взгляд сначала был мутным, блуждающим по белому потолку палаты, но стоило ей почувствовать мою ладонь и услышать мой голос, как она повернула голову. В глубине её зрачков отразился мой силуэт.

Под прозрачным пластиком маски её губы слабо, едва заметно шевельнулись, пытаясь произнести моё имя, а из уголка глаза покатилась тонкая, прозрачная слеза, исчезая в русых прядях на подушке. Она дышала. Она вернулась ко мне.

— Тише, Ди... Не говори ничего, маленькая моя. Просто дыши, — я бережно прижал её ладонь к своей щеке, чувствуя, как внутри меня после этой бесконечной ночи ужаса наконец начинает оттаивать сердце.

Давина смотрела на меня своими огромными зеленые глазами, в которых медленно прояснялось осознание. Она слабо сжала мои пальцы в ответ — совсем легко, почти невесомо, но для меня это усилие было ценнее всех сокровищ мира. Пластиковая маска на её лице слегка запотевала от каждого ровного вдоха. Монитор за её головой сменил панический писк на мерный, спокойный ритм. Сердце моей девочки забилось в унисон с моим.

Оникс, почувствовав, что хозяйка полностью пришла в себя, тихонько ткнулся носом в край её больничной простыни и глухо, довольно заурчал. Ди перевела ослабевший взгляд на волка, и на её бледных губах под маской промелькнула едва заметная, прозрачная улыбка. Она попыталась шевельнуть другой рукой, словно ища своего маленького енота.

— Бандит в порядке, Ди. Он с Адрианом в коридоре, ждёт тебя, — перехватив её мысль, тихо ответил я, мягко убирая влажную русую прядь с её лба. — Все здесь. Твоя семья прилетела. Ты в безопасности, слышишь меня? Лео тоже был здесь... он оставил тебе свой вертолёт.

Я указал взглядом на стекло палаты. За прозрачной перегородкой стояла вся её огромная, любящая семья. Эстель, увидев, что дочь открыла глаза, обессиленно прижалась к плечу Габриеля, беззвучно плача от облегчения. Леон резко отвернулся, пряча нахлынувшие эмоции, а Реми поднял руку и прижал ладонь к стеклу, посылая сестре всю свою поддержку. Мой брат Ноа и Виолетт стояли чуть позади, и на их лицах впервые за эту ночь появились слабые улыбки. Два великих клана Парижа, ещё час назад готовые разорвать друг друга, сейчас были объединены одним общим чудом.

Оливье Белькур осторожно заглянул в палату, проверил показания приборов и кивнул мне с явным облегчением: давление стабилизировалось, кризис миновал.

Я снова повернулся к Ди. В её глазах, несмотря на страшную слабость и пережитую боль, я увидел то, ради чего был готов пройти через этот ад ещё тысячу раз — абсолютное, безграничное доверие ко мне. Моё обручальное кольцо с волчьими следами на её пальце больше не казалось тусклым; в лучах утреннего сицилийского солнца оно сверкало как символ того, что мы выстояли.

— Теперь отдыхай, моя маленькая Монклер, — прошептал я, целуя её прохладные пальцы. — Я не уйду. Я буду здесь, когда ты проснёшься. А те, кто посмел нарушить твой покой... они уже платят за это своими жизнями.

Ди медленно закрыла глаза, погружаясь в глубокий, целительный сон, но её пальцы так и остались крепко переплетены с моими. Война за её жизнь в стенах клиники Палермо была окончена, но настоящая охота в Париже только начиналась.