Сквозь белый туман

Белый туман. Он окутывал меня со всех сторон, плотный, вязкий и холодный. Я не чувствовала своего тела, не помнила, где нахожусь, только помнила этот жуткий, хлёсткий хлопок, разорвавший сицилийскую ночь, и резкую, обжигающую вспышку боли в спине, после которой мир просто погас.

Мне казалось, что я куда-то падаю, бесконечно долго, в темноту. Но посреди этого кошмара меня удерживал один и тот же голос. Глухой, бархатный, срывающийся на отчаянный, звериный рык. Голос, который я узнала бы из тысячи. *Люсьен.* Он звал меня, приказывал дышать, упрямо тащил меня обратно, не позволяя раствориться в этой пугающей тишине.

Когда туман начал медленно рассеиваться, в мои лёгкие с трудом, со страшным, хриплым усилием пробился первый глоток воздуха. Каждое мимолётное движение отзывалось тупой, тянущей болью где-то под рёбрами. Я с трудом разомкнула тяжёлые веки.

Свет больно ударил по глазам. Всё вокруг было белым, стерильным, незнакомым. На лице была плотная пластиковая маска, мешающая вдохнуть полной грудью, а вокруг тихо и мерно пищали какие-то приборы. Но страх не успел коснуться меня — потому что первое, что я почувствовала, была тёплая, надёжная и до боли знакомая ладонь, крепко сжимающая мои пальцы.

Я повернула голову. Рядом со мной на стуле сидел Люсьен. Мой ледяной лев Деверо, который всегда выглядел безупречно, сейчас пугал и восхищал одновременно. Его чёрная шёлковая рубашка была разорвана и покрыта тёмными, подсохшими пятнами... моей крови. Глаза, обычно холодные и расчётливые, были покрасневшими от жуткой усталости и горели безумным, первобытным огнём. В них было столько боли и облегчения, что у меня сжалось сердце.

У моих ног на больничной простыни лежал Оникс. Почувствовав, что я зашевелилась, наш огромный волк поднял голову и издал тихий, ласковый скулёж, преданно глядя на меня своими умными глазами.

— Ди... — шёпот Люсьена дрожал, когда он прижал мою ладонь к своей щеке. Его щетина колола мне пальцы, но это было самое прекрасное ощущение живого тепла. — Маленькая моя Монклер. Посмотри на меня. Я здесь. Стая здесь. Ты дома.

Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь слабый хрип, а пластик маски мгновенно запотел. Зато я смогла слабо, едва заметно сжать его пальцы в ответ. Обручальное кольцо с волчьими следами на моем пальце слегка звякнуло о его кольцо. Я жива. Я вернулась к нему.

Люсьен мягко улыбнулся — этой редкой, предназначенной только для меня улыбкой — и перевёл взгляд на большое стекло палаты. Я посмотрела туда же, и слёзы сами покатились из моих глаз.

Там стояла вся моя семья. Мама Эстель, бледная, но с сияющими от счастья глазами, прижималась к папе Габриелю, который беззвучно шевелил губами, глядя на меня. Мои старшие братья, Леон и Реми, стояли рядом, и я видела, как Реми крепко прижал ладонь к стеклу, словно пытаясь передать мне свои силы. Рядом с ними стояла семья Деверо — Анри, Селин, Ноа и Виолетт, а чуть поодаль Адриан держал на руках моего Бандита. Маленький енот смешно перебирал лапками, пытаясь дотянуться до стекла.

А на небольшом выступе у самого окна лежал маленький, яркий пластиковый вертолётик из Киндер-сюрприза. Подарок от маленького Лео.

Я снова посмотрела на Люсьена. Силы стремительно покидали меня, глаза закрывались под воздействием лекарств, утягивая меня в спасительный, лечебный сон. Но теперь мне больше не было страшно. Я знала, что пока этот мужчина держит меня за руку, ни одна пуля в мире не сможет разлучить нас. Медленно погружаясь в темноту, я знала: моя стая рядом, и они не пощадят никого, кто посмел нарушить наш покой.

Прошёл почти месяц с той страшной сицилийской ночи. Шум больничных приборов Палермо, бесконечные капельницы и белые халаты хирургов наконец остались позади. Мы вернулись во Францию. Париж встретил нас тёплым июльским солнцем, но Люсьен категорически отказался везти меня в наш городской пентхаус, заперев нас в уединённом загородном поместье Деверо, окружённом тройным кольцом охраны синдиката. После покушения его паранойя вышла на совершенно новый, леденящий кровь уровень.

Я сидела на краю огромной кровати в нашей спальне, одетая в лёгкий шёлковый халат лавандового цвета. За открытым окном шумел вековой загородный сад, а у моих ног, растянувшись на пушистом ковре, мирно сопел Бандит. Оникс устроил свой пост прямо на пороге комнаты, положив массивную голову на лапы и чутко реагируя на каждый шорох на этаже.

Дверь ванной комнаты тихо приоткрылась, и в спальню вошёл Люсьен. На нём были только свободные чёрные брюки, а его собственные швы на боку, полученные ещё до Сицилии, уже почти затянулись, оставив ровные бледные полосы. В руках он держал латексные перчатки, стерильные салфетки и специальный заживляющий антисептик, который каждые три дня заказывал лично у Оливье Белькура.

Я попыталась слегка повернуться, но резкое движение отозвалось тупой, тянущей болью в спине, и я тихо охнула.

— Сиди ровно, Ди. Не шевелись, — негромко, но с той самой непреклонной, бархатной интонацией, которая не терпела возражений, скомандовал Люсьен.

Он подошёл ближе, опустился на одно колено на ковёр прямо позади меня и аккуратно убрал мои длинные русые волосы на одно плечо. Его пальцы, обычно такие холодные и расчётливые на встречах синдиката, сейчас касались моей кожи с пугающей, почти благоговейной нежностью. Он осторожно развязал пояс моего халата и приспустил шёлк с левого плеча, обнажая спину.

Там, чуть ниже лопатки, аккуратными стежками чернел длинный медицинский шов — след от снайперской пули, которая едва не лишила меня жизни.

Я почувствовала, как Люсьен на секунду замер. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым. Я знала, что каждый раз, когда он смотрит на этот шрам, внутри него оживает тот первобытный кошмар, когда он держал меня, истекающую кровью, на полу сицилийской виллы.

С тихого щелчка он натянул перчатки. Воздух в комнате смешался с резким запахом ментолового антисептика.

— Сейчас будет немного холодно, маленькая моя Монклер. Терпи, — прошептал он, касаясь прохладной салфеткой краёв раны.

Я слегка сжала шёлк одеяла под своими пальцами, когда лекарство обожгло кожу. Обручальное кольцо с волчьими следами тихо звякнуло о бриллианты на моём безымянном пальце. Люсьен действовал безупречно, с точностью ювелира обрабатывая каждый миллиметр шва, сглаживая неровности специальным гелем, чтобы в будущем здесь не осталось и следа.

— Мой отец сегодня звонил Реми, — тихо заговорила я, пытаясь отвлечь его и себя от неприятного жжения. — Леон сказал, что они с папой полностью перестроили систему безопасности во всех отелях *Grand Monclair*. Но они до сих пор злятся, что ты не пускаешь их ко мне каждый день.

— Твои братья слишком шумные для реабилитационного периода, — ледяным шёпотом ответил Люсьен, и я почувствовала, как его губы на секунду коснулись моей здоровой кожи чуть выше шрама. — И они прекрасно знают, что ты здесь в абсолютной безопасности. Тристан и Адриан вчера закрыли последний вопрос в Марселе. Те, кто оплатил тот контракт... больше никому и никогда не смогут сделать заказ.

Я замолчала, зная, что за этим коротким «закрыли вопрос» скрывается полная и беспощадная зачистка, которую Люсьен устроил во Франции, пока я спала под наркозом. Вся криминальная Европа содрогнулась от ярости ледяного льва Деверо, защищавшего свою стаю.

Люсьен аккуратно наложил чистую защитную повязку и закрепил её края. Затем он снял перчатки, отбросил их в сторону и мягко притянул меня спиной к своей широкой, тёплой груди, бережно запахивая лавандовый шёлк на моих плечах. Его сильные руки обвили мою талию, а подбородок уткнулся в мои волосы, пахнущие лавандой и домашним уютом.

— Спасибо, — прошептала я, накрывая его ладони своими.

— Тебе не за что меня благодарить, Ди, — глухо отозвался он, целуя меня в макушку. — Моя главная задача — чтобы ты дышала. Всё остальное в этом мире я сожгу сам, если потребуется.

Я закрыла глаза, полностью растворяясь в его надёжных объятиях. Шрам на спине ещё долго будет напоминать о пережитом, но пока Люсьен держал меня так крепко, я знала: наш союз Монклер и Деверо уже никто не сможет разрушить.

Спустя две недели Люсьен наконец сдался под натиском штурма из звонков моей мамы и уступил. Свадьбу, которую прервало покушение, никто не собирался отменять — напротив, после пережитого наши семьи хотели заявить всему Парижу, что мы не просто выстояли, мы стали единым целым.

Пятничное утро началось с непривычной суеты. К закрытому элитному свадебному салону на Вандомской площади нас сопровождал кортеж из трёх чёрных внедорожников. Люсьен лично доставил меня до дверей, проверил охрану по периметру и, крепко поцеловав в висок, шепнул: «Выбирай любое. Я заберу тебя через три часа».

Внутри просторного, залитого светом зала с высокими зеркалами и бокалами шампанского меня уже ждала моя самая надёжная группа поддержки.

— Боже, Давиночка! — Сибиль и Лора Белькур первыми бросились ко мне, аккуратно, зная про шрам, обнимая за плечи. Лора, как всегда энергичная, уже держала в руках три модных каталога, а Сибиль с улыбкой оценивала мой здоровый румянец.

— Ну всё, львица Деверо вернулась в строй, — весело подмигнула Виолетт, младшая сестра Люсьена, протягивая мне бокал с яблочным соком. — Мой брат за эти недели извёл весь дом, охрана ходила по струнке. Слава Богу, тебя отпустили в свет!

Из глубины зала к нам вышли наши мамы. Эстель Монклер, элегантная и сияющая, и Селин Деверо, мудрая и спокойная. Они выглядели как настоящие королевы Парижа. Мама тут же подошла, бережно поправила воротник моего жакета и ласково поцеловала в щеку.

— Ты прекрасно выглядишь, доченька, — тихо сказала она, и в её глазах на секунду блеснули слёзы облегчения. — Оливье сказал, что швы затягиваются идеально.

— Сегодня мы выберем самое лучшее платье во Франции, Давина, — улыбнулась Селин, мягко коснувшись моей руки. — Наша семья заслужила этот праздник.

Консультанты салона начали выносить шедевры высокой моды. Корсеты, расшитые жемчугом, пышные шлейфы, легчайший фатин... Но у меня было одно строгое и важное условие, о котором знала только Виолетт. Платье должно было полностью закрывать спину — я не хотела, чтобы в день свадьбы гости и пресса шептались, глядя на мой шрам от пули. Это было наше с Люсьеном личное напоминание о сицилийском аду.

Я примерила три варианта, но всё было не то, пока Лора не выкатила вешалку с закрытым платьем из плотного, тяжёлого королевского атласа цвета айвори. Длинные кружевные рукава, строгий силуэт, переходящий в роскошный шлейф, и абсолютно закрытая, расшитая тончайшим французским кружевом спина.

Когда я вышла из примерочной к подиуму, в зале воцарилась абсолютная тишина.

Мама Эстель прижала ладони к губам, сдерживая слёзы, а Селин восхищённо покачала головой.
— Это оно, Ди... — прошептала Сибиль, а Виолетт подошла сзади, помогая расправить шлейф.

Я повернулась к огромному зеркалу. Из отражения на меня смотрела не просто хрупкая студентка Давина Монклер, а сильная, уверенная в себе женщина, которая вернулась с того света ради своего мужчины. Кружево на спине надёжно скрывало медицинскую повязку и шрам. Обручальное кольцо с волчьими следами на моём пальце идеально сочеталось с благородным блеском атласа.

— Люсьен потеряет дар речи, когда увидит тебя, — тихо и искренне сказала Виолетт, глядя на моё отражение.

Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается долгожданное, тёплое счастье. Мы победили эту тьму. И теперь Париж действительно содрогнётся — но уже от масштаба нашей свадьбы.

Свадебное платье было выбрано, подогнано по фигуре и надёжно спрятано в чехле, а это значило только одно — пришло время девичника. Люсьен, когда узнал, что мы планируем провести вечер вне стен поместья, сначала помрачнел так, словно собирался объявить войну всей Франции. Но Виолетт и Лора Белькур проявили истинное упрямство Деверо-Монклер, выставив ему ультиматум: «Никаких мужчин. Только девочки. И точка».

В итоге Люсьен сдался, но с одним условием: клуб Реми «Minuit» в эту субботу был закрыт для всех посторонних, а на входе стояли лучшие бойцы нашей личной безопасности.

Вечер начался в роскошном двухэтажном лимузине, который катил по сияющим улицам ночного Парижа. Виолетт, Сибиль и Лора были в умопомрачительных мини-платьях, а я выбрала шёлковый комбинезон глубокого изумрудного цвета — свободный крой идеально скрывал защитную повязку на спине, а плотная ткань не задевала заживающий шрам.

— Ну что, за будущую мадам Деверо! — весело закричала Лора, открывая бутылку элитного розового шампанского. Пена брызнула на кожаные сиденья, и мы все дружно рассмеялись.

— Ди, клянусь, если мой брат хоть раз заставит тебя грустить после свадьбы, я лично подсыплю ему слабительное в его коллекционный виски! — дерзко заявила Виолетт, протягивая мне бокал с безалкогольным коктейлем. Люсьен лично проконтролировал, чтобы до полной реабилитации я не пила ни капли алкоголя.

— Ему не за чем заставлять её грустить, он на неё дышать боится, — с доброй улыбкой заметила спокойная Сибиль, поправляя мои русые локоны. — Вы бы видели его лицо, когда он забирал её из нашей клиники. Там была такая паника в глазах, какой у Люсьена Деверо не было за всю жизнь.

Когда лимузин затормозил у VIP-входа в «Minuit», неоновые огни клуба встретили нас громкими басами. Весь персонал стоял по струнке. Мой старший брат Реми лично встретил нас у дверей, широко улыбаясь. На нём были фирменные клубные очки, а в руках он держал огромный букет моих любимых белых пионов.

— Привет, банда! — Реми крепко, но очень осторожно обнял меня, целуя в макушку. — Клуб в вашем полном распоряжении. Бармен знает, что невесте только безалкогольное, иначе Люсьен меня закопает прямо под этим танцполом. Девчонки, зажигайте!

И мы зажгли. Впервые за много недель я чувствовала себя по-настоящему живой и свободной. Мы танцевали на огромном пустом подиуме, Лора устроила настоящий баттл с Виолетт под самые горячие треки этого лета, а Сибиль снимала нас на телефон, искренне хохоча.

Ближе к полуночи мы переместились на мягкие диваны в VIP-зоне. Девочки заставили меня открыть подарки. Сибиль и Лора подарили комплект утончённого кружевного белья из закрытой коллекции, от которого я мгновенно покраснела под их дружное улюлюканье. А Виолетт протянула мне небольшую, бархатную коробочку.

Внутри лежала изящная золотая подвеска в виде маленького волка с фиалковыми камнями вместо глаз.
— Это от всей нашей семьи, Ди, — тихо и искренне сказала Виолетт, беря меня за руку. — Ты — наша стая. И мы счастливы, что ты с нами.

Я обняла её, чувствуя, как к горлу подкатывают слёзы счастья. Мой взгляд упал на левую руку, где на безымянном пальце сверкало кольцо с волчьими следами. В этот момент мой телефон в сумочке завибрировал. На экране высветилось лаконичное: *«Лев»*.

Я отошла к панорамному окну, выходящему на ночной Париж, и подняла трубку.
— Да, Люсьен? — улыбнулась я.

— Как ты себя чувствуешь, маленькая моя Монклер? — раздался в динамике его глубокий, бархатный голос, от которого по коже пробежали привычные мурашки. Я буквально физически ощущала его ледяную, защищающую заботу даже через километры. — Шрам не тянет? Ты не устала?

— Всё хорошо, Люсьен. Мы танцуем, девочки со мной. Я очень счастлива, — тихо ответила я, прижимаясь лбом к прохладному стеклу.

— Рад это слышать. Наслаждайся вечером, Ди. Кортеж ждёт внизу. Я жду тебя дома, — он сделал короткую паузу, и его голос стал чуть тише. — Я люблю тебя.

— И я тебя, — прошептала я, прежде чем он повесил трубку.

Я повернулась к девочкам, которые уже махали мне руками, требуя вернуться на танцпол под новую песню. Страшное прошлое на Сицилии окончательно отступало. Впереди была новая жизнь, и эта ночь в Париже принадлежала только нам.

(От лица Люсьена)**

Сказать, что я не хотел отпускать Ди в дом её родителей накануне свадьбы — значит не сказать ничего. Моя паранойя, укоренившаяся после Сицилии, требовала, чтобы моя маленькая Монклер каждую секунду находилась в зоне моей прямой видимости. Но традиции требовали своего, и мне пришлось уступить. Чтобы занять мои мысли и не дать мне разнести собственный кабинет от глухого беспокойства, Адриан взял организацию моего «мальчишника» в свои руки.

Никакого шума, посторонних людей и тем более случайных клубов. Только закрытый сигарный лаунж *Devereaux Holdings*, ледяной виски столетней выдержки, густой дым дорогих кубинских сигар и люди, которым я доверял свою жизнь.

За массивным дубовым столом сидели все. Мой отец Анри Деверо медленно крутил в руках бокал, о чём-то негромко разговаривая с Оливье Белькуром. Мой младший брат Ноа, как всегда, вальяжно откинулся на кожаном диване, подшучивая над Тристаном, который сосредоточенно крутил на пальце ключи от своего нового мотоцикла. Рядом расположились братья Ди — Реми и Леон.

Адриан подошёл ко мне, молча долил виски в мой стакан и тяжело опустился в соседнее кресло.

— Расслабься, Люсьен, — саркастично хмыкнул Лоран, заметив, как я в очередной раз проверяю экран телефона, ожидая отчёта от парней из охраны Ди. — По периметру дома Монклеров стоит половина нашей стаи. Мышь не проскочит. Выпей уже.

— Твой лучший друг прав, брат, — Ноа белозубо улыбнулся, делая затяжку. — Ты завтра женишься на самой прекрасной девушке Парижа, а выглядишь так, словно подписываешь смертный приговор марсельскому синдикату. Расслабь челюсть, Люсьен.

Реми Монклер поставил свой бокал на стол и посмотрел на меня уже без своей привычной ночной весёлости — прямо и серьёзно.
— Деверо. Мы прошли через ад на той вертолётной площадке в Палермо. Я видел, как ты держал мою сестру. Леон видел. И наш отец тоже.

Леон кивнул, его дисциплинированное, строгое лицо оставалось сосредоточенным.
— Мы не фанаты твоего теневого бизнеса, Люсьен, — жёстко, но честно произнёс Леон. — Но ты доказал, что готов сжечь мир ради Давины. Завтра мы официально передаём её в твою стаю. Обидишь её — и никакие бронированные внедорожники тебя не спасут от трёх Монклеров. Но я знаю, что ты её не обидишь.

Я медленно поднял взгляд, и наши глаза с Леоном и Реми встретились. Ледяной лев Деверо не привык отчитываться, но эти мужчины были её кровью. Её защитой.

— Она — моё сердце, — тихо, но с той леденящей душу убедительностью, от которой в комнате мгновенно стихли даже разговоры старших, ответил я. — Завтра она наденет кольцо Деверо, но она навсегда останется вашей сестрой. И пока я дышу, ни одна тварь больше не посмеет даже посмотреть в её сторону.

Анри Деверо одобрительно усмехнулся в свой бокал, а Оливье Белькур тепло улыбнулся, поднимая свой стакан:
— Ну, за новый союз. За Деверо и Монклер. Завтра Париж запомнит эту свадьбу навсегда.

Мы синхронно сдвинули бокалы, и тяжёлый хрусталь отозвался глухим звоном. Я сделал глоток, чувствуя, как обжигающий алкоголь немного успокаивает внутреннее напряжение. На моем пальце поблёскивали волчьи следы. До утра оставались считанные часы. Часы до момента, когда моя маленькая Монклер станет моей женой навсегда.