Интервью

Четыре года пролетели как одно мгновение, превратив нашу уютную виллу в Грасе в место непрекращающихся баталий, смеха и... великих детских капризов.

Нашей Амели исполнилось четыре года. И если Матье в этом возрасте был упрямым, но рассудительным бойцом, то Амели росла настоящим ураганом. Кудрявая, с огромными тёмными глазами Люсьена и абсолютно его же, Деверо, несгибаемым характером. Она быстро поняла, что является единственной девочкой-дочерью в доме, и вовсю пользовалась своим статусом принцессы. Капризничать она умела виртуозно, с притопыванием ножкой и заламыванием пухлых ручек.

Матье исполнилось девять. Он вытянулся, возмужал, стал негласным лидером среди кузенов и моей главной опорой. На правах старшего брата он относился к капризам сестры с величайшим мужским терпением, хотя порой и у него сдавали нервы.

Сегодняшнее утро на вилле началось со шторма. Причиной вселенской трагедии стало... платье.

— Не хочу синее! Не буду! Оно колючее! Как у рыбы чешуя! — раздался пронзительный голосок из детской Амели.

Я вздохнула, потирая виски, и вошла в комнату. Посреди ковра, усыпанного вещами, стояла наша четырёхлетняя принцесса. Её тёмные кудряшки стояли дыбом, щёки пылали пунцовым цветом, а надутые губки были готовы выдать новую сирену. Рядом на кровати лежало абсолютно мягкое хлопковое платье лавандового цвета, которое она сама же выбрала вчера вечером.

— Амели, любовь моя, — мягко начала я, опускаясь перед ней. — Но это же твоё любимое платье. Мы едем на пикник с дядей Леоном и Камиллой, ты ведь хотела...

— Не хочу! — Амели демонстративно топнула ножкой в пушистом тапочке и отвернулась к стене. — Я поеду в костюме человека-паука! Или вообще не поеду!

В дверях детской показался девятилетний Матье. Он был в аккуратной спортивной ветровке, джинсах, а на запястье по-прежнему красовались его любимые часы, которые Люсьен недавно обновил под его выросшую руку. Матье скрестил руки на груди, точь-в-точь копируя отца, и смерил сестру строгим взглядом.

— Амели, тебе четыре года, а ты ведёшь себя как Бандит, когда у него отнимают яблоко, — спокойно заметил Матье. — Костюм человека-паука грязный, ты вчера в нём лазила под террасой. Быстро одевайся, из-за тебя мы опоздаем.

— Ты плохой! — закричала Амели, топнув ещё раз. — Мама, скажи ему! Я не поеду!

В этот момент на пороге детской возникла высокая, массивная фигура. Люсьен. Стоило мужу войти, как в комнате мгновенно воцарилась тишина. Амели тут же притихла, спрятав ручки за спину, но всё ещё обиженно сопя носом. Она знала: мама может пожалеть, брат — поворчать, но перед авторитетом папы не устоит ни один каприз.

Люсьен молча подошёл к дочери, опустился на одно колено и заглянул в её тёмные глаза. Его взгляд был спокойным, но твёрдым.

— Амели Деверо, — ровно произнёс Люсьен. — Что за бунт в моей крепости?

— Папа... — Амели мгновенно сменила гнев на милость, её нижняя губка задрожала, а в глазах появились фальшивые, но очень убедительные слёзки. — Платье колючее... Я хочу быть как Матье, в джинсах...

— Джинсы лежат на полке, — спокойно ответил Люсьен, указывая на шкаф. — Если ты не хочешь платье, ты могла сказать об этом маме спокойно, без крика. Мужчины и женщины в нашей семье разговаривают словами, а не криком. Ты меня поняла?

Амели шмыгнула носом и послушно кивнула, растеряв весь свой ураганный пыл. Перед спокойной силой отца её капризы таяли за секунду.
— Поняла, папа...

— Отлично. У тебя пять минут, чтобы надеть джинсы, извиниться перед мамой и братом и спуститься к машине, — Люсьен поднялся, ласково потрепал дочь по кудряшкам и посмотрел на Матье. — Матье, проконтролируй сбор.

— Да, капитан, — улыбнулся Матье.

Я поднялась с пола, и Люсьен тут же приобнял меня за талию, уводя из комнаты. На лестнице я облегчённо выдохнула, утыкаясь лбом в его надёжное плечо.

— Спасибо, Люсьен. Я думала, мы никогда не выйдем из дома.

— Моя маленькая принцесса просто проверяет границы, Ди, — усмехнулся Люсьен, целуя меня в макушку. — Но в этой крепости правила устанавливаем мы. Всё хорошо. Наш пикник состоится по расписанию.

Пикник закончился поздно. Измотанные активными играми с кузенами, дети заснули прямо в машине по дороге обратно. Матье, укрыв сестру своей ветровкой, тихо сопел у окна, а Амели, обняв любимого плюшевого единорога, сладко причмокивала во сне. Дома Люсьен аккуратно перенёс их в спальни, Оникс привычно занял свой пост на коврике в коридоре между детскими, а наглый Бандит устроился на террасе, перебирая лапками очередную блестящую безделушку.

На вилле наконец воцарилась та самая звенящая, глубокая ночная тишина, которой нам так не хватало.

Я стояла у открытого окна нашей спальни, вглядываясь в бархатную темноту прованской ночи. Лёгкий прохладный ветерок шевелил тонкую шёлковую штору, принося с улицы пьянящий аромат цветущей лаванды и нагретой за день земли. На мне был лишь лёгкий кружевной халатик нежно-сиреневого цвета.

Две тёплые, сильные ладони легли мне на талию со спины. Я инстинктивно расслабилась, откидывая голову назад, на широкую, надёжную грудь Люсьена. Муж уткнулся губами в мою шею, вдыхая запах моих волос, и я почувствовала, как по телу пробежала приятная дрожь.

— Наконец-то мы одни, моя жизнь, — его низкий, хрипловатый шёпот заставил моё сердце забиться чаще.

Люсьен медленно развернул меня к себе. В полумраке спальни, освещаемой лишь бледным светом луны, его тёмные глаза горели тем самым первобытным, собственническим огнём, который всегда принадлежал только мне. Он аккуратно развязал поясок моего халата, позволяя шёлку соскользнуть с моих плеч на пол.

Его ладони — горячие, слегка шероховатые — медленно скользнули по моим бёдрам вверх, очерчивая изгибы талии. Каждое его прикосновение отзывалось внутри сладким, томительным жаром. Я запустила пальцы в его тёмные, слегка растрёпанные волосы, притягивая мужа к себе для глубокого, требовательного поцелуя.

Люсьен целовал меня так, словно мы не виделись вечность — властно, жадно, но в то же время невероятно бережно. Наш союз давно перерос простую страсть, став чем-то неразрывным, единым целым.

Одним плавным движением он подхватил меня под бёдра. Я обхватила его талию ногами, не разрывая поцелуя, и Люсьен перенёс меня на нашу просторную кровать. Одеяло мгновенно оказалось на полу, и он опустился надо мной, нависая всем своим сильным, рельефным телом.

— Ты сводишь меня с ума, Давина. Каждый день. Уже столько лет, — прошептал он губами в мои губы, прежде чем снова утонуть в поцелуе.

Его поцелуи спускались ниже — к подбородку, к трепетной ложбинке у ключицы, заставляя меня тихо вздрагивать и выгибаться навстречу его ласкам. Вся суровость Ледяного Льва, весь его контроль плавились в огне нашей близости. Здесь, в нашей постели, он был моим преданным, страстным мужчиной, готовым отдать за меня жизнь.

Когда наши тела наконец соединились в едином, медленном и ритмичном движении, мир вокруг перестал существовать. Были только его тяжёлое, горячее дыхание над моим ухом, крепкие объятия сильных рук, удерживающих меня на самом краю блаженства, и бесконечная, ошеломляющая нежность, которая затапливала сознание с каждым новым толчком.

Я крепко сжимала его плечи, чувствуя пальцами рельеф татуировки волка на его спине — той самой, которую ещё недавно так беззаботно разрисовывала наша дочь. Теперь здесь была только наша взрослая, чистая, зрелая страсть.

Мы двигались в унисон, утопая в этой сладкой прованской ночи, пока окончательно не растворились в яркой вспышке наслаждения, оставившей нас опустошёнными, но бесконечно счастливыми.

Люсьен ещё долго лежал, прижимая меня к своей влажной груди и бережно укрывая нас одеялом от ночной прохлады. Я слушала мерный, сильный стук его сердца и понимала: в этой крепости, за этими стенами, мы построили свой собственный, нерушимый рай.

(От лица Люсьена)**

День рождения Давины всегда был для меня особенной датой. Днём, когда родилась женщина, перевернувшая мою жизнь, растопившая ледяной панцирь вокруг моего сердца и подарившая мне смысл жить, дышать и бороться.

Я проснулся раньше всех, когда солнце ещё только готовилось подняться над холмами Граса, окрашивая горизонт в нежно-розовые и золотистые тона. Давина сладко спала, уткнувшись носом в мою подушку, её тёмные ресницы подрагивали во сне. Я аккуратно убрал непослушный локон с её лица, запечатлел невесомый поцелуй на её тёплом плече и бесшумно поднялся.

План поздравления был разработан за неделю и утверждён моим незаменимым «начальником службы безопасности» — девятилетним Матье.

Спустившись на первый этаж, я застал сына уже на ногах. Матье в праздничной белой рубашке и отутюженных брюках выглядел невероятно серьёзным. На его запястье тихо поблёскивали титановые часы.

— Папа, всё готово, — шёпотом отрапортовал он. — Цветы привезли. Амели уже умылась, я помог ей одеться. Она пообещала не капризничать и не трогать торт до команды.

— Отличная работа, чемпион, — я пожал его крепкую ладонь.

Четырёхлетняя Амели сидела на стульчике в кухне, забавно болтая ножками. На ней было то самое нежное сиреневое платье, из-за которого она недавно устроила бунт. Сегодня ради мамы она согласилась надеть его без единого писка. В её пухлых ручках был зажат огромный, красивый конверт с её собственным рисунком — портретом мамы, где Давина была изображена в короне и в окружении лавандовых цветов.

— Папа! Мы пойдём будить маму? — восторженно прошептала Амели, округлив свои тёмные глазки.

— Да, маленькая принцесса. Пора, — улыбнулся я, забирая из вазы приготовленный букет. Это были не пафосные метровые розы, а её любимые — огромная, пушистая охапка свежесрезанной нежно-сиреневой лаванды, смешанная с белыми пионами. Запах стоял просто невероятный.

Мы поднялись на второй этаж нашей дружной и тихой процессией. Впереди величественно шествовал Оникс, словно понимая важность момента, а Бандит деликатно замыкал шествие, удерживая в лапках маленькую праздничную открытку (которую он, к счастью, пока не успел сжевать).

Дверь в нашу спальню тихо приоткрылась. Давина уже проснулась и сидела на постели, щурясь от первых лучей солнца, пробивавшихся сквозь шторы. Когда мы вошли, её лицо мгновенно озарилось той самой невероятной, тёплой улыбкой, от которой у меня до сих пор замирало сердце.

— С днём рождения, мамочка! — хором закричали дети.

Матье и Амели с разбегу запрыгнули на кровать, засыпая Давину поцелуями и объятиями. Амели протянула свой конверт, а Матье бережно преподнёс ей красивую деревянную шкатулку для её художественных кистей, которую он вырезал вместе со мной в мастерской.

Я подошёл ближе, садясь на край постели. Я вручил ей букет, вдыхая смешанный аромат лаванды и её кожи, и протянул маленькую бархатную коробочку. Внутри покоился изящный золотой браслет с тремя подвесками-шармами: маленьким волком, крошечным футбольным мячом и лавандовым цветком — символами нашей нерушимой крепости.

— С днём рождения, моя жизнь, — тихо произнёс я, заглядывая в её сияющие глаза. — Спасибо тебе за каждый день. За то, что наш дом наполнен этим светом.

Давина прижала букет к себе, на её глазах блеснули крошечные слёзы счастья. Она обняла нас всех вместе — меня, прижавшегося к её боку Матье, залезшую к ней на колени Амели. Оникс положил свою тяжёлую голову ей на край одеяла, а Бандит издал довольный урчащий звук, устраиваясь на тумбочке.

— Я самая счастливая женщина в мире, — прошептала Давина, целуя меня в губы, а детей — в макушки. — Спасибо вам. Моя лучшая в мире семья.

Этот день только начинался, впереди нас ждал большой праздник с братьями, родителями и друзьями, но этот тихий, лавандовый рассвет принадлежал только нам. Наша крепость стояла незыблемо, охраняя главное сокровище моей жизни.

(От лица Давины)**

Один из ведущих финансовых журналов Франции уже полгода умолял Люсьена дать эксклюзивное интервью. Обычно муж наотрез отказывался от подобной публичности, оберегая нашу частную жизнь как государственную тайну. Но в этот раз издатели предложили особый формат: не просто сухие цифры и вопросы о бизнесе, а честный разговор о ценностях, семье и о том, как суровый Ледяной Лев из Парижа нашёл свой покой в лавандовых холмах Граса.

Съёмочная группа приехала на виллу в субботу утром. Журналистка — элегантная женщина средних лет по имени Софи — заметно нервничала. О репутации Люсьена в деловых кругах ходили легенды, и мало кто решался задавать ему личные вопросы.

Интервью решили проводить на террасе, на фоне залитого солнцем лавандового поля. Люсьен в безупречно сидящей тёмно-синей рубашке с расстёгнутыми верхними пуговицами и свободных брюках выглядел невероятно статно.

Я наблюдала за процессом из глубины гостиной, держа на руках притихшую Амели, а девятилетний Матье устроился на диване рядом, с самым деловым видом контролируя процесс через приоткрытую дверь. Оникс, разумеется, разлёгся у ног Люсьена. Его присутствие в кадре сначала смутило операторов, но муж одним холодным взглядом дал понять: волк останется там, где лежит.

— Господин Деверо, — начала Софи, включив диктофон. — Ваш холдинг за последние годы укрепил позиции на международном рынке, вы лично руководите сложнейшими сделками. Вас называют одним из самых закрытых и бескомпромиссных лидеров. В чём секрет вашей несгибаемости?

Люсьен слегка повёл плечом, на его губах появилась едва заметная, спокойная усмешка.
— Секрет прост. Когда у мужчины за спиной стоит надёжная, любящая семья, у него нет права на слабость или ошибку перед лицом внешнего мира. Моя жёсткость в бизнесе — это лишь инструмент защиты того, что мне по-настоящему дорого.

— К слову о дорогом, — Софи улыбнулась, почувствовав, как тает лед. — Многие удивились, когда вы несколько лет назад практически перенесли свой главный офис в Грас, выбрав тихую жизнь на вилле вместо столичного блеска. Почему именно Прованс?

Люсьен на секунду замолчал. Он повернул голову и посмотрел прямо сквозь панорамное стекло гостиной — туда, где стояла я. Его тёмные глаза потеплели настолько, что Софи невольно обернулась, проследив за его взглядом.

— Париж дал мне статус и закалку. Но Грас дал мне жизнь, — ровным, наполненным глубоким чувством голосом ответил Люсьен. — Здесь живёт моя жена Давина. Женщина, которая построила этот дом, наполнила его светом и смыслом. Каждая сделка, каждый заработанный миллион не имеют никакого значения, если вечером ты не возвращаешься туда, где тебя ждут её глаза. Моя семья — это моя крепость. А крепости не строят посреди шумных парижских перекрёстков.

У меня перехватило дыхание от его слов, а к горлу подступил тёплый ком. Даже спустя столько лет его признания заставляли моё сердце трепетать, как в первый день.

— Папа круто сказал, да, мам? — тихо шепнул мне Матье, гордо поправляя свои титановые часы.

В этот самый момент наша четырёхлетняя принцесса решила, что папе там без неё слишком скучно. Амели вывернулась из моих рук, соскользнула на пол и, прежде чем я успела её перехватить, ураганом вылетела на террасу.

— Папа! — звонко закричала она, подбегая к Люсьену. — Оня не хочет играть в мяч, скажи ему!

Оператор испуганно дёрнулся, решив, что интервью испорчено. Но реакция Люсьена была безупречной. Он даже не нахмурился. Одным плавным движением он подхватил взъерошенную, кудрявую Амели на руки и усадил её к себе на колено. Малышка мгновенно притихла, с любопытством уставившись на огромную камеру.

— Прошу прощения, — спокойно произнёс Люсьен журналистке, нежно убирая кудряшку с лица дочери. — Это мой самый строгий советник по безопасности. Амели.

Софи заворожённо смотрела на эту картину. Грозный Деверо, держащий на руках маленькую девочку в сиреневом платьице и аккуратно поправляющий её воротничок, был лучшим кадром, который они могли получить.

— Похоже, мы только что увидели истинное лицо Ледяного Льва, — искренне улыбнулась журналистка. — И оно выглядит потрясающе.

Интервью продолжалось ещё полчаса, но теперь оно было живым, настоящим и тёплым. Люсьен отвечал на вопросы, пока Амели увлечённо перебирала пальчиками пуговицы на его рубашке, а Матье под конец тоже вышел на террасу, сев рядом с отцом. Когда съёмочная группа уезжала, Софи призналась мне, что это будет лучший материал в истории их журнала. И я была с ней полностью согласна.

Спустя две недели после визита журналистов свежий выпуск журнала наконец доставили на нашу виллу в Грас.

Едва курьер передал увесистую пачку, как девятилетний Матье первым делом утащил один экземпляр на кухонный остров. Мы с Люсьеном подошли ближе, пока Амели увлечённо пыталась рассмотреть картинки сквозь чашку со своим утренним какао.

На глянцевой обложке красовался Люсьен — сильный, уверенный, с тем самым проницательным взглядом, который заставлял трепетать его конкурентов. Но самым удивительным был заголовок, выведенный крупными серебряными буквами:

> **«Люсьен Деверо: Ледяной Лев и его Лавандовая Крепость. О бизнесе, железных принципах и главной сделке всей жизни»**.

— Ого! Папа, ты тут прямо как супергерой из секретной службы! — восторженно присвистнул Матье, бережно перелистывая страницы к развороту. — Гляди, Амели, и твоя макушка тут есть!

На развороте была напечатана та самая случайная, но невероятно живая фотография: Люсьен сидит в кресле на террасе, а на его коленях уютно устроилась наша четырёхлетняя принцесса, доверчиво прижавшись к его сильному плечу. Рядом величественно застыл Оникс, охраняя их покой. Вся суровость Люсьена на этом кадре словно растворилась в мягком прованском солнце.

— Это я! Я звезда! — радостно захлопала в ладоши Амели, едва не пролив какао на глянцевые страницы. — Папа, смотри, какая у меня красивая панамка!

— Очень красивая, маленькая принцесса, — Люсьен мягко улыбнулся, притягивая дочь к себе и целуя её в макушку. Затем он перевёл взгляд на меня, и в его тёмных глазах вспыхнул тот самый тёплый, глубокий огонь, который предназначался только мне одной. — Но самая красивая женщина в этой комнате всё равно осталась за кадром.

Я подошла к мужу со спины, нежно обвивая руками его шею и утыкаясь носом в его тёплое плечо.
— Зато я видела всё это своими глазами. И поверь, этот репортаж — чистая правда. Каждое слово.

Телефон Люсьена на столе начал вибрировать от бесконечных сообщений. Адриан уже прислал ехидное поздравление с «дебютом в роли мягкого папочки», Леон вовсю шутил в семейном чате о том, что теперь Люсьену придётся раздавать автографы на футбольных матчах Матье, а мама Эстель прислала трогательное аудиосообщение, в котором призналась, что расплакалась от гордости за своего старшего сына.

Ближе к вечеру, когда шум от звонков наконец утих, а дети ушли играть в детскую под присмотром Оникса, Люсьен увёл меня на нашу качель в саду.

Небо над Грасом медленно угасало, переливаясь всеми оттенками лилового и глубокого синего. Прохладный вечерний ветерок доносил с полей успокаивающий аромат лаванды. Бандит, наш пушистый мародёр, устроился на нижней ветке оливы прямо над нами, тихонько пощёлкивая лапками и наблюдая за первыми звёздами.

Люсьен крепко обнял меня, укрывая тёплым пледом, и прижал к себе так близко, что я слышала ровный, сильный стук его сердца.

— Знаешь, Ди, — негромко заговорил он, перебирая пальцами мои волосы. — Когда Софи спросила меня о главной сделке жизни... Я ведь ни секунды не сомневался. Самое лучшее решение, которое я когда-либо принимал — это не отпустить тебя тогда, в Париже.

— Я знаю, мой Лев, — я подняла голову и нежно коснулась его губ своими. — И я невероятно счастлива, что наша крепость с каждым годом становится только сильнее.

Мы сидели в тишине прованской ночи, согревая друг друга теплом. Впереди нас ждало ещё много рассветов, детского смеха, капризов и маленьких побед, но прямо сейчас, в этот самый миг, наш мир был абсолютно идеальным.