Остановка

*Несколько недель назад...*

Бумаги на моем дубовом столе в загородной резиденции лежали идеальной стопкой. В моем мире порядок был религией, а контроль — единственным способом дышать. Я только что вернулся с юга Франции, где воздух до сих пор пах морской солью, дорогим табаком и той упрямой, дикой девчонкой Монклер, которая умудрилась пробить мою броню. Давина. Одно её имя отзывалось в груди глухой, опасной пульсацией. Она была слишком молодой, слишком чистой для меня, но я впервые в жизни готов был переписать правила.

Дверь моего кабинета распахнулась без стука. На пороге стояла Амели. Она была в безупречном белом костюме, с идеальной укладкой, но в её глазах горел тот самый змеиный блеск, который я научился распознавать за годы нашего фиктивного, выгодного брака.

— Ты вернулся, Люсьен, — её голос сочился фальшивым мёдом. Она прошла через кабинет и элегантно опустила на лакированное дерево стола запечатанный конверт из элитной частной клиники. — Думаю, тебе стоит это увидеть. Перед тем, как ты снова уедешь по своим «делам».

Я медленно поднял глаза, не прикасаясь к бумаге. На моем лице не дрогнул ни один мускул.

— Что это, Амели? Я занят.

— Это наше будущее, дорогой, — она натянуто, торжествующе улыбнулась, положив ладонь на свой ещё абсолютно плоский живот. — Я беременна. Восемь недель. У нас будет ребёнок, Люсьен. Наследник империи Деверо.

Внутри меня что-то с треском оборвалось, но внешне я остался каменным изваянием. Восемь недель. Два месяца назад я был в разъездах по делам синдиката в Марселе, а Амели безвылазно сидела здесь, устраивая званые ужины. И, что более важно, я уже три года не прикасался к собственной жене. Наш брак был сделкой, союзом капиталов и криминального влияния её отца. Она знала это. Я знал это.

— Поздравляю, — тихо, почти ласково произнёс я, глядя прямо в её расширившиеся зрачки. На секунду в них мелькнул первобытный страх. Она пыталась прочесть мою реакцию, но натолкнулась на глухую стену.

— Ты не рад? — её голос чуть дрогнул. — Газеты уже пронюхали. Завтра утром статья о нашей семье будет на первых полосах всех таблоидов Парижа. Город должен знать, что у Деверо всё стабильно.

— Газеты, значит. Разумеется, — я наконец взял конверт, даже не вскрывая его, и убрал в ящик стола. — Ступай, Амели. Мне нужно подумать. Ты сделала большой ход.

Когда за ней захлокнулась дверь, я нажал кнопку внутренней связи на селекторе.

— Жан, — ледяным тоном вызвал я начальника своей личной службы безопасности. — Мне нужны полные логи перемещений моей жены за последние три месяца. Каждый её шаг, каждый звонок, каждый визит в отели. И найди мне того сукиного сына, который проплатил утреннюю статью в прессе. У тебя три часа.

Я откинулся на спинку кожаного кресла, закуривая дорогую сигару. Дым медленно поднимался к потолку, застилая глаза. Амели совершила фатальную ошибку. Она решила, что сможет прикрыться нерождённым ублюдком от своего любовника — моего бывшего управляющего, которого я уволил весной за растрату — и заставить меня признать его своим, чтобы сохранить статус королевы Парижа.

Но хуже всего было другое. Статья в газетах. Завтра утром Давина Монклер увидит этот лживый заголовок. Маленькая, гордая Ди, которая верила каждому моему слову на побережье, решит, что я играл с ней.

Я смотрел в окно на засыпающий пригород и чувствовал, как внутри закипает глухая, безжалостная ярость. Моя жена разыграла дешёвую карту, думая, что обвела меня вокруг пальца. Она ещё не знала, что этим тестом на беременность она сама подписала себе смертный приговор. Деверо не прощают измен. И уж точно никто не смеет делать из меня дурака.

*Несколько часов назад...*

Статья вышла, как и планировала Амели. Утренние газеты Парижа пестрели заголовками о «наследнике империи Деверо», а мой телефон разрывался от фальшивых поздравлений коллег по синдикату. На моем столе уже лежал подробный отчёт от Жана: имя ублюдка, отель в пригороде, даты их встреч с моей женой. Всё подтвердилось. Этот ребёнок был грязным бастардом, билетом Амели в безбедную жизнь за мой счёт. Я собирался размазать её красиво, хладнокровно, по всем правилам ведения войны.

Но все мои планы сгорели в одно мгновение, когда без стука в кабинет ворвался Адриан — мой самый доверенный человек, контролирующий ночной сектор города. На его лице, обычно напоминавшем маску мертвеца, не было лица. Он тяжело дышал, а его дорогое пальто было распахнуто.

— Люсьен... — Адриан остановился у стола, упираясь в него ладонями. Голос моего консильери дрожал, и это был самый плохой знак за последние десять лет. — Беда. Ночью у клуба *Minuit* произошло нападение.

Я даже не поднял головы от бумаг, лениво перелистывая страницу. Разборки уличных банд меня сейчас интересовали меньше всего.

— И ради этого ты ломаешь мои двери, Адриан? Пусть Монклеры сами разбираются со своими клубами. Это их территория.

— Люсьен, послушай меня! — Адриан с силой ударил кулаком по столу, заставив меня наконец замереть и поднять на него ледяной взгляд. В его глазах застыл настоящий, неподдельный ужас. — Напали на Давину Монклер. Её нашли в переулке. Изрезали ножами. Она потеряла почти всю кровь. Сейчас она в реанимации клиники Белькуров... в глубокой коме. Врачи не дают никаких прогнозов. Она на аппаратах, Люсьен. Она умирает.

Слова Адриана ударили мне в уши, как оглушительный взрыв. Мир вокруг меня на секунду потерял все звуки, краски и запахи. Воздух в кабинете стал густым, как свинец, и я просто не мог сделать вдох.

*Давина. Моя маленькая, упрямая Ди.*

Перед глазами пронеслось её бледное лицо, её смех на южном побережье, то, как преданно она смотрела на меня своими огромными глазами, обещая ждать моего возвращения в Париж. И теперь... она лежит в луже собственной крови, опутанная трубками ИВЛ?

Я медленно поднялся из-за стола. Мои пальцы, сжимавшие дорогую перьевую ручку, сжали её так, что металл с хрустом лопнул, и чёрные чернила уродливой кляксой потекли по моим ладоням, напоминая кровь. Я не чувствовал боли. Я вообще ничего не чувствовал, кроме дикого, удушающего холода, который мгновенно сковал моё сердце.

— Кто? — этот звук, вырвавшийся из моей груди, даже не был похож на человеческий голос. Это был глухой, смертоносный хрип раненого хищника.

— Мы пока не знаем, — Адриан сделал шаг назад, инстинктивно чувствуя исходящую от меня опасность. — Братья Монклер подняли весь свой сектор. Реми избил Тристана Белькура прямо в больнице, думая, что это их рук дело. В городе объявлен план перехвата. Но нападавшие как сквозь землю провалились. Это были профессионалы, Люсьен. Они знали, где она будет, и били целенаправленно на поражение. Её хотели уничтожить.

В этот момент пазл, который я так тщательно собирал последние дни, начал стремительно сдвигаться в моей голове, но конечная картина была настолько уродливой, что мой разум отказывался в неё верить.

Статья в газете. Беременность. И нападение именно этой ночью, когда Давина, раздавленная новостью о моём «будущем ребёнке», должна была потерять бдительность.

Я медленно перевёл взгляд на закрытую дверь, ведущую в покои Амели. Чёрные чернила капали с моих пальцев на безупречный ворсовый ковёр, оставляя несмываемые следы.

— Адриан, — тихо произнёс я, и в этой тишине зародился настоящий шторм. — Подними всех наших парней. Оружие к бою. Если это то, о чём я думаю... сегодня ночью половина Парижа захлебнётся в собственной крови. И начнём мы с моего собственного дома.

В кабинете повисла удушливая, мертвая тишина, прерываемая лишь глухим стуком капель чернил, падающих с моих разбитых пальцев на ковер. Адриан стоял передо мной, и я впервые видел своего консильери — человека, который прошел со мной через самые грязные разборки синдиката — таким сломленным. Он не смотрел мне в глаза. Его взгляд был устремлен куда-то в пол, и эта деталь обожгла меня сильнее, чем новость о ножах.

Там было что-то еще. Что-то, о чем он боялся сказать.

— Договаривай, Адриан, — мой голос опустился до едва различимого, леденящего шепота. — Я знаю этот твой взгляд. Что еще они с ней сделали?

Адриан тяжело сглотнул, его кадык судорожно дернулся. Он поднял на меня глаза, и в них плескалась такая глубокая, бессильная горечь, что у меня внутри все окончательно превратилось в лед.

— Они не просто резали ее, Люсьен... — Адриан запнулся, словно эти слова физически резали ему горло. — Парни из охраны Монклеров, которые первыми подоспели в переулок... они сказали, что одежда Ди была разорвана в клочья. Нападавших было трое или четверо. Они... они надругались над ней, Люсьен. Перед тем как бросить умирать в этой грязи. Белькур в клинике подтвердил... множественные разрывы, гематомы. Ее использовали, как вещь. Намеренно. Чтобы растоптать, уничтожить не только тело, но и душу.

Звук его слов долетел до меня словно сквозь толщу воды. В ушах раздался оглушительный, нарастающий гул, похожий на гул приближающегося поезда. Мир вокруг меня покачнулся.

*Давина. Моя хрупкая, гордая Давина.*

Девчонка, которая вздрагивала от каждого моего слишком резкого движения на побережье. Которая краснела, когда я просто касался ее щеки. Моя маленькая Ди, которую я поклялся защищать от этого уродливого, жестокого мира, стала добычей для уличной швали. Чьи-то грязные, потные руки хватали ее, чьи-то ножи впивались в ее тело, пока она кричала, звала на помощь... звала меня. А я в это время сидел в своем роскошном кабинете и читал отчеты.

В груди разорвался снаряд. Ярость, которая до этого была холодной и контролируемой, мгновенно превратилась в сумасшедший, испепеляющий огонь. Это была уже не просто криминальная разборка. Это было личное оскорбление, за которое весь Париж должен был заплатить миллиардами жизней.

Я медленно опустил руки на край стола. Мои пальцы сжались со стальной силой, так что лакированное дерево жалобно хрустнуло под ногтями. Я посмотрел на Адриана, и он инстинктивно отступил на два шага назад, потянувшись рукой к внутреннему карману пистолета — во мне больше не осталось ничего человеческого. На него смотрел дьявол.

— Кто бы это ни сделал, Адриан, — тихо, со страшным, свистящим выдохом произнес я. — Кто бы ни отдал этот приказ... я сниму с них кожу. Живьем. Слышишь меня? Собери всех. Объяви общий сбор синдиката. Если к полудню у меня на столе не будет имен посредников и исполнителей, я начну вырезать город по кварталам.

В этот момент за дверью, ведущей в покои Амели, раздался едва слышный шорох — шуршание дорогого шелкового халата. Я резко повернул голову на этот звук. Картина в моей голове окончательно замкнулась, покрываясь багровыми пятнами чужой крови. Зависть. Женская, уродливая, грязная зависть Амели, которая узнала про Ди. Она хотела не просто убрать соперницу — она хотела уничтожить ее максимально ублюдским, унизительным способом.

Я медленно пошел к дверям спальни своей жены, на ходу вытирая испачканные в чернилах руки белоснежным платком.

— Жди меня во дворе, Адриан, — бросил я через плечо. — И приготовь подвал в загородном доме. Сегодня там будет очень много криков.
Машина ещё не успела затормозить у главного входа Belcourt Medical Group, а я уже рванул ручку двери и выскочил на мокрый асфальт. Адриан и Жан едва поспевали за мной. Лифт поднял нас на этаж реанимации за считанные секунды, но для меня эти секунды тянулись как вечность. В ушах всё ещё стоял страшный, сорванный голос Адриана: *«Они надругались над ней, Люсьен. Одежда в клочья... множественные разрывы»*.

Двери лифта разъехались, и я пошёл по глянцевому, стерильному коридору. Мои тяжёлые шаги глухо отдавались от стен. Я шёл напролом, на ходу стирая с разбитых костяшек подсохшие чёрные чернила.

У панорамного окна, прямо перед стеклянной дверью палаты интенсивной терапии, стояли Габриель и Эстель.

Отец Давины, всегда такой харизматичный, строгий и безупречный владелец отельной империи, сейчас казался постаревшим на десять лет. Его дорогие часы тускло поблескивали на запястье, пока он судорожно сжимал плечи своей жены. Эстель — всемирно известная модель, чьей элегантностью восхищался весь Париж, — сейчас просто тихо ломалась на его груди. Её идеальные волосы были растрепаны, а плечи крупно дрожали под кашемировым пальто. Она судорожно плакала, утыкаясь в плечо мужа.

Рядом с ними стоял Оливье Белькур, лучший друг Габриеля и основатель этой клиники. Он хмуро изучал медицинскую карту, и по его суровому, интеллигентному лицу кардиохирурга было понятно: хороших новостей нет. В глубине коридора у поста дежурной медсестры я заметил Изабель Белькур — её лицо было белым от ужаса, она только что вышла из палаты, и на её хирургическом халате виднелись бурые пятна. Изабель, которая относилась к Давине как к родной дочери, сейчас едва держала себя в руках.

Когда мои шаги нарушили тишину, Габриель медленно поднял голову. В его рассудительных, умных глазах на секунду вспыхнуло опасное, дикое пламя. Он сделал шаг мне навстречу, заслоняя собой плачущую Эстель.

— Деверо, — голос Габриеля прозвучал низко, со стальной угрозой. Он схватил меня за грудки моей куртки, с силой встряхивая. — Что ты здесь забыл? Моя дочь лежит там из-за разборок твоего грёбаного синдиката?! Отвечай, ублюдок!

Эстель подняла на меня свои заплаканные, полные муки глаза. Она так любила Давину, так оберегала её творческую, ранимую душу, её увлечение живописью, и сейчас этот материнский ужас перед реанимацией был невыносим.

— Габриель, отпусти его! Прекрати! — Оливье Белькур быстро шагнул к нам, хватая друга за руки и заставляя разжать пальцы. — Мы в больнице! Габриель!

Я даже не шелохнулся, когда Монклер-старший отпустил мою куртку. Мой взгляд был устремлён сквозь стекло палаты, где на аппарате ИВЛ лежала прозрачная, изуродованная Ди. Внутри меня всё выгорело. Осталась только мёртвая, звенящая пустота.

— Оливье, её состояние? — глухо спросил я, игнорируя ярость Габриеля.

— Глубокая кома, Люсьен, — тяжело вздохнул Оливье, закрывая папку. — Мы остановили внутреннее кровотечение, зашили разорванный живот... но мозг слишком долго находился в состоянии гипоксии. Плюс тяжелейший травматический шок от того... что эти твари с ней сделали. Изабель сделала всё, что могла на первом этапе, сейчас мы готовим повторный консилиум. Мы боремся за её жизнь, Габриель, ты же знаешь. Она мне как родная.

Эстель снова тихо, истошно всхлипнула, пряча лицо на груди мужа. Габриель продолжал сверлить меня тяжёлым, пронзительным взглядом. Он чувствовал, что между мной и его маленькой девочкой, которая так любила рисовать и петь с Реми по вечерам, было что-то большее. Что-то, что принесло в их дом эту трагедию.

— Если я узнаю, Деверо, что к этому причастно твоё имя... — тихо, со стальной угрозой процедил Габриель Монклер, крепче прижимая к себе жену. — Я лично уничтожу всё, что тебе дорого. Плевать на твой синдиката и твоих людей.

— Твои сыновья, Габриель, уже всё узнали, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза, хотя внутри меня бушевал шторм. — Тварь, которая отдала приказ, поймана. Это Амели. Реми и Леон сейчас у моего дома. И поверь мне, Монклер... она уже завидует мертвецам. Её жизнь кончена.

Я перевёл взгляд на Оливье и Изабель.

— Я зайду к ней. На одну минуту. И никто из вашей охраны меня не остановит.

Не дожидаясь ответа, я толкнул стеклянную дверь палаты интенсивной терапии, оставляя взбешённого Габриеля и рыдающую Эстель в коридоре. Звук работающих аппаратов мгновенно заполнил сознание: мерный, механический свист искусственной вентиляции лёгких и прерывистый, слабый писк монитора, фиксирующего удары её сердца.

Я подошёл к кровати Давины, чувствуя, как с каждым моим шагом писк мониторов становится громче, превращаясь в сплошной, давящий на виски гул. Стеклянная дверь отсекала коридор, где остались Габриель и Эстель, но весь тот ад, который я только что оставил в своей резиденции, до сих пор стоял перед глазами.

Всего час назад я стоял на окровавленном мраморе собственного холла. Я видел, как Реми Монклер едва не спустил курок в лицо Амели, и как Сибиль Белькур закрыла эту тварь собой, напоминая братьям Монклер о человечности. Я сам отдал приказ Жану запереть мою бывшую жену в подвале загородного дома до тех пор, пока она не родит своего ублюдка. Я вынес ей приговор. Но здесь, в стерильной тишине реанимации, все мои криминальные победы казались ничтожным, грязным пеплом.

Я бережно взял её ледяную, безжизненную ладонь в свои руки. Тонкие пальцы Давины, которые должны были держать кисть, пачкаться в масляной краске и перебирать струны, когда они пели с Реми на семейных вечерах, сейчас были безжалостно истыканы иглами капельниц. На запястьях темнели страшные, синие полосы — следы от чужих, грубых захватов. Ее держали. Ее ломали, пока она пыталась вырваться.

— Ди... — прошептал я, прижимая её ладонь к своим губам. — Слышишь меня? Борись. Не смей уходить. Ты обещала мне, что мы вернёмся на побережье. Обещала.

Мой голос сорвался. Впервые в жизни Люсьен Деверо не знал, что делать с той удушающей, рвущей сердце болью, которая затапливала лёгкие. Я закрыл глаза, упираясь лбом в край её матраса. Разбитые костяшки моих пальцев горели, смешиваясь с холодом её кожи. Если бы я мог, я бы отдал ей всю свою кровь, всю свою чёртовую жизнь, лишь бы она снова открыла свои огромные, искренние глаза.

Дверь палаты тихо скрипнула. Я не обернулся, но по тяжёлому, ровному дыханию понял — это Адриан. Он вошёл аккуратно, стараясь не нарушать покой этого предсмертного чертога.

— Люсьен, — тихо позвал он, остановившись в паре шагов за моей спиной. — Реми и Леон тоже едут сюда из резиденции. Они раздавлены, но ярость их не утихла. По дороге они заставили водителя Амели назвать имя посредника. Того, кто нанимал шваль из подворотен. Это мелкий сутенёр с окраин, Марсель «Седой». Братья уже спускают своих псов по всему ночному сектору. Они собираются перевернуть каждый притон.

Я аккуратно опустил руку Ди на простыню, поправил край одеяла и медленно поднялся в полный рост. Вся моя слабость, все слёзы и мука остались там, у её постели. Теперь во мне жил только ледяной, безжалостный палач, готовый карать.

— Нет, — отчеканил я, поворачиваясь к Адриану. Мои глаза сузились, превратившись в две тёмные щели. — Монклеры слишком эмоциональны сейчас. Они просто пристрелят его в угаре мести. А мне Марсель нужен живым. Он назовёт имена исполнителей. Всех троих или четверых, кто был в том переулке. Каждую мразь, которая прикасалась к Давине.

Я поправил манжеты своей куртки, проходя мимо друга к выходу.

— Звони Ноа. Пусть его уличные гонщики перекроют все выезды из Парижа, а информаторы в казино вывернут наизнанку все подпольные притоны. Тристану тоже набери — он Белькур, лучший друг Реми и Леона, но сейчас он моя правая рука, и он должен соображать головой. Марсель «Седой» должен быть у нас в подвале до того, как Монклеры разнесут город.

Я толкнул дверь палаты и вышел в коридор. Габриель Монклер всё ещё сидел на банкетке, обняв голову руками, а Эстель тихо плакала на плече подошедшей Изабели. Я прошёл мимо них, даже не повернув головы. Моя личная война за Давину только начиналась.

У лифтов на этаже реанимации закипел настоящий ад. Двери распахнулись, и в коридор влетели Реми и Леон. Они были похожи на двух раненых зверей: одежда в пыли, глаза дикие, налитые кровью. Следом за ними, едва поспевая, бежали Лора и Сибиль — бледные, с заплаканными лицами.

Почти одновременно из соседнего лифта вышла моя семья. Папа шёл тяжёлой, властной походкой, его жёсткое лицо было непроницаемым. Мама, бледная, но сохраняющая фамильную элегантность, крепко держала за руку Виолетт. Моя младшая сестра сейчас тихо всхлипывала. Она знала Давину через мир искусства, они общались, и для неё это был личный, сокрушительный удар.

Едва Реми увидел меня, стоявшего посреди коридора вместе с Адрианом, его желваки заходили ходуном. Он рванулся вперёд, готовый прямо здесь устроить новую драку.

— Деверо, сука! Ты ещё здесь?! — взвыл Реми, но Леон и отец Давины мёртвой хваткой перехватили его за плечи, удерживая на месте. — Из-за твоей шлюхи моя сестра умирает! Убирайся отсюда!

— Реми, замолчи! Прекрати! — истошно закричала мать Давины, бросаясь к сыновьям.

Мой папа сделал шаг вперёд, заслоняя меня своим авторитетом, и его ледяной взгляд заставил даже разъярённого отца Давины на секунду замереть. Сибиль и Лора судорожно прижались друг к другу, со страхом глядя на это противостояние.

И в этот самый момент, когда воздух в коридоре раскалился до предела, из палаты интенсивной терапии раздался страшный, непрерывный, пронзительный звук.

*Пи-и-и-и-и-и-и-и-и...*

Этот звук ударил по барабанным перепонкам, мгновенно выметая из коридора всю ярость и крики. Монитор сердца Давины сорвался на сплошной, мертвенный свист.

Сквозь стекло было видно, как стрелка на экране выпрямилась в абсолютно ровную, страшную зелёную линию.

— Нет... Нет! Ди! — дико, нечеловеческим голосом закричала мать Давины, оседая на пол.

— Оливье! Изабель! — рявкнул отец Давины, бросаясь к двери, но в эту же секунду мимо нас, снося всех на своём пути, пролетели реанимационные бригады.

Двери палаты распахнулись настежь. Внутри за секунду поднялся управляемый хаос. Изабель уже была у кровати, её лицо превратилось в каменную маску хирурга.

— Остановка сердца! Асистолия! — выкрикнула она, срывая дыхательную маску с лица Давины, пока один из медбратьев запрыгнул прямо на кровать, начиная судорожно, ритмично давить руками на хрупкую грудную клетку девочки. — Адреналин — кубик, внутривенно! Быстро! Готовьте дефибриллятор!

— Ди... сестрёнка... — Реми ударился спиной о стену коридора и медленно сполз по ней, закрывая лицо окровавленными ладонями. Леон застыл у стекла, его кулаки побелели, а по щеке скатилась одинокая, тяжёлая слеза.

Виолетт за спиной моего папы разрыдалась в голос, утыкаясь моей маме в плечо. Папа лишь крепче сжал трость, не отрывая сурового взгляда от реанимационного стола.

А я... я просто не мог пошевелиться. Мои ноги словно вросли в этот глянцевый пол. Я смотрел сквозь стекло, как тело Давины выгибается на кровати от глухого разряда тока. Разряд. Ещё один. Её тонкие пальцы безжизненно подпрыгивали на простыне.

*«Борись, Ди... Слышишь меня? Не смей умирать»*, — кричал мой разум, пока внешне я оставался неподвижной, мёртвой скалой посреди рыдающего коридора. Если эта линия на мониторе не согнётся прямо сейчас, Парижу больше не нужен будет криминальный синдикат. Я сам стану его персональным концом света.

— Разряд! — зычный, сорванный голос Изабель прорезал писк аппаратов.

Тело Давины снова выгнулось, глухо ударившись о матрас. Монитор продолжал выть на одной гнетущей ноте. Зелёная нить на экране упрямо не желала ломаться. Каждый удар секундной стрелки на моих часах сейчас стоил целой жизни.

— Ещё кубик адреналина! Набирай быстрее! — Изабель тяжело дышала, её лоб покрылся крупными каплями пота, а халат в бурых пятнах казался зловещим клеймом этой ночи. Медбрат без остановки продолжал качать её грудную клетку. Сквозь стекло было видно, как хрупкое тело Ди безвольно подчиняется чужим рукам.

Мать Давины за моей спиной глухо завыла, уткнувшись в плечо своего мужа. Сам отец Давины стоял, схватившись за косяк двери, и его пальцы побелели от страшного напряжения. Реми на полу закрыл уши руками, не в силах слышать этот бесконечный, мёртвый писк, а Леон, бледный как мрамор, яростно шептал что-то, глядя в потолок.

Моя мама крепко прижимала к себе рыдающую Виолетт, уводя её взгляд в сторону. Мой папа стоял рядом со мной. Он не шевелился, но я слышал, как тяжело и шумно он дышал, крепко сжимая набалдашник своей трости. Наша семья принесла этот шторм в их дом, и сейчас мы все стояли на коленях перед этой стеклянной стеной.

— Заряд двести пятьдесят! — крикнула Изабель, занося утюжки дефибриллятора над её грудью. — Отошли от кровати! Разряд!

Новый толчок. Я затаил дыхание, впиваясь взглядом в экран. Мои кулаки в карманах куртки сжались до хруста суставов, ногти вонзились в кожу до крови. *«Вернись. Слышишь меня, Ди? Не смей сдаваться. Ты сильнее их всех. Вернись ко мне»*.

Прошла одна секунда. Две. Три.

И вдруг пронзительный свист монитора оборвался. Зелёная линия дрогнула, сделала рваный, резкий скачок вверх, а затем...

*Пик... Пик... Пик...*

Редкие, слабые, но живые удары застучали по палате.

— Есть ритм! — выдохнул один из врачей, отступая на шаг и вытирая рукавом пот со лба. — Синусовый. Давление шестьдесят на сорок. Очень низкое, но держится.

— Подключайте обратно к ИВЛ, контролируйте газы крови, — Изабель устало опустила руки, её плечи заметно задрожали от пережитого напряжения. Она обернулась к стеклу, слабо кивнув бледным родителям.

В коридоре раздался одновременный, тяжёлый выдох. Мать Давины обессиленно разрыдалась, оседая на руки мужа, который подхватил её, шепча слова благодарности. Реми медленно поднял голову от колен, в его глазах, диких и опухших, впервые за ночь промелькнул бледный луч надежды. Леон просто закрыл глаза, тяжело прислонившись лбом к холодной стене.

Я медленно отступил назад, в тень коридора. Сердце Давины снова забилось, но она всё ещё была на краю бездны. Глубокая кома никуда не ушла.

Я повернулся спиной к палате и посмотрел на Адриана, который всё это время стоял позади меня, готовый к любому исходу.

— Адриан, — тихо, но так, что стоявший рядом папа бросил на меня тяжёлый взгляд, произнёс я. — Едем.

— Люсьен, ты куда? — Виолетт со слезами на глазах сделала шаг ко мне, но мама мягко придержала её за локоть.

— Ей нужен покой, Ви, — ледяным, не терпящим возражений тоном ответил я. — А мне нужно закончить дела.

Я пошёл по коридору к лифтам, и Адриан без слов двинулся следом. Ди вернулась с того света, она дала мне этот шанс. И теперь я собирался использовать каждую минуту, чтобы превратить жизнь Марселя «Седого» и всей его уличной банды в бесконечный, кровавый кошмар. Мой город больше не будет спать спокойно, пока они не заплатят за каждый удар её сердца.

Ночной воздух Парижа встретил меня сыростью и запахом приближающегося дождя. После стерильного, удушливого озона реанимационного блока этот глоток кислорода показался обжигающим. Я шёл по широким гранитным ступеням главного входа клиники, на ходу застёгивая куртку. Адриан уже доставал ключи от машины, на ходу отдавая короткие, злые приказы Жану по телефону.

— Машину к крыльцу, живо. Ноа уже поднял своих ребят на окраинах, — бросил Адриан, убирая мобильный в карман.

Я не отвечал. Мой взгляд был прикован к тёмной парковке, окружённой густыми кустами ухоженного больничного сада. Мысли до сих пор крутились вокруг той рваной зелёной линии на мониторе Давины. *Пик... Пик... Пик...* Она дышала. Она боролась. И это единственное, что удерживало меня от того, чтобы прямо сейчас не начать стрелять в воздух посреди площади.

Вдруг у самого подножия ступеней, в густой тени раскидистого клёна, что-то шевельнулось.

Я резко замер, и Адриан тут же инстинктивно скользнул рукой под полу пистолета, закрывая меня плечом. Но стрелять не пришлось.

Из темноты газона на освещённый неоном асфальт медленно выкатился пушистый, серый комок. Бандит. Домашний енот Давины, которого она вырастила, ласкала и таскала за собой, как мягкую игрушку. Я помню, как на побережье она со смехом рассказывала мне, что этот мелкий воришка умеет открывать любые замки и красть её кисти для рисования.

Сейчас Бандит выглядел потерянным. Его чёрная «маска» вокруг глаз делала мордочку уродливо-грустной в тусклом свете уличного фонаря. Шерсть на загривке намокла от росы, а маленькие кожаные лапки судорожно перебирали край гравийной дорожки. Он не сбежал, не испугался шума машин. Он сидел здесь, у входа в больницу, словно чувствовал своим диким звериным чутьём, что его маленькая, добрая хозяйка находится там, за этими холодными стёклами, и ей очень, очень больно.

Енот поднялся на задние лапы, замер и уставился прямо на меня своими круглыми, блестящими в темноте глазами-бусинками. В этом взгляде маленького существа было столько немого, преданного ожидания, что у меня внутри снова болезненно повернулся осколок стекла. Животное ждало защиты. Ждало, что мужчины, которые называют себя сильными, вернут его хозяйку домой.

— Люсьен, это же... зверёк Ди? — тихо спросил Адриан, медленно опуская руку от кобуры. — Как он вообще тут оказался? Сбежал из дома Монклеров?

— Он пришёл за ней, — глухо ответил я, не отрывая взгляда от Бандита.

Я сделал пару шагов вниз по ступеням и остановился. Енот не двинулся с места. Он лишь тихо, едва слышно застрекотал, словно жалуясь мне на то, что мир вокруг стал слишком уродливым и чужим.

— Жан, — позвал я начальника охраны, который только что подогнал чёрный внедорожник к крыльцу. — Забери его. Бережно. Отвези в мою городскую квартиру и запри там. Лично проследи, чтобы его накормили. Если с ним что-то случится — я сорву с тебя погоны.

Жан удивлённо моргнул, но спорить не посмел. Он тут же достал из багажника плотную кожаную куртку и медленно, стараясь не спугнуть зверя, двинулся к кустам. Бандит даже не сопротивлялся — он позволил завернуть себя в ткань, лишь тихо уткнувшись носом в чужой рукав.

Я отвернулся, садясь на заднее сиденье автомобиля. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезая нас от больничного покоя. Образ маленького верного Бандита, сидящего в темноте под окнами реанимации, окончательно выжег во мне остатки сомнений.

— Гони, Адриан, — процедил я, глядя на то, как капли первого дождя начинают разбиваться о лобовое стекло. — Нам нужно найти Марселя «Седого» до рассвета. Я хочу, чтобы к утру этот ублюдок ползал на коленях в нашем подвале.

Двигатель внедорожника глухо взревел, и машина сорвалась с места, разрезая фарами густую пелену начавшегося ливня. Ночной Париж за окном мелькал размытыми неоновыми огнями. Атмосфера в салоне была наэлектризована до предела. Адриан крутил руль, то и дело поглядывая в зеркало заднего вида на меня, а на приборной панели без остановки вибрировал телефон.

Я сидел на заднем сиденье, откинув голову на кожаный подголовник. Мои ладони, до сих пор испачканные подсохшими чернилами вперемешку со следами моей собственной крови на разбитых костяшках, лежали на коленях. Перед глазами всё ещё стоял Бандит, испуганно прижавшийся к Жану, и рваная, едва живая линия на мониторе Давины. *Пик... Пик...* Она борется там, на аппаратах, а значит, здесь, на улицах, я не имею права упустить ни секунды.

— Ноа на связи, — Адриан нажал кнопку громкой связи на руле.

— Люсьен? — в динамиках раздался быстрый, на удивление собранный голос моего младшего брата. Обычно весёлый и саркастичный, сейчас Ноа говорил чётко, растеряв всю свою вальяжность директора казино. — Мои ребята из ночных клубов и стритрейсеры перекрыли три основных выезда из северных окраин. Мы трусим информаторов. Марсель «Седой» залёг на дно, как крыса. Но час назад его серую БМВ видели у заброшенных складов в районе старого порта. Он пытается найти наличку, чтобы рвануть из страны.

— Он не уедет, — ледяным тоном отозвался я, подавшись вперёд. — Ноа, держи периметр порта. Не вздумайте соваться внутрь без меня. Если Монклеры пронюхают про склады раньше, они просто изрешетят его машину из автоматов. Мне нужен его язык. Живым.

— Понял. Мои люди на месте, ведут наблюдение. Ждём тебя.

Связь оборвалась. Я перевёл взгляд на Адриана.

— Тристану звонил?

— Да, — Адриан резко повернул на набережную, колёса со свистом полоснули по лужам. — Тристан Белькур сейчас между двух огней, Люсьен. С одной стороны — его сёстры Сибиль и Лора в больнице, а Реми и Леон — его лучшие друзья с детства, которые рвут город на части. С другой стороны — он твоя правая рука в синдикате. Он сказал, что координирует парней Монклеров, чтобы те не наделали глупостей, но сам тайно скидывает координаты нам. Он тоже хочет найти Седого. Для Тристана Ди — как младшая сестрёнка. Его разрывает от ярости не меньше нашего.

Я лишь молча кивнул. Тристан был хладнокровным юристом и бойцом, и если даже его стальная выдержка дала трещину, значит, эта ночь станет последней для многих в подпольном мире Парижа.

Через двадцать минут внедорожник притормозил в темноте промзоны у старого порта. Дождь барабанил по крыше с сумасшедшей силой. Вокруг высились ржавые стены заброшенных доков, а из-за угла, мигая габаритами, выехала чёрная спортивная машина Ноа. Мой брат вышел из салона, накинув капюшон куртки, и быстро направился к нам. За его спиной в полумраке показались силуэты ещё нескольких крепких парней из нашей личной охраны.

Я толкнул дверь машины и вышел под проливной дождь. Вода мгновенно остудила горящее лицо, но внутри меня продолжал бушевать безжалостный огонь.

— Где он? — спросил я, когда Ноа приблизился.

— Ангар номер четыре, — Ноа указал рукой вглубь тёмного переулка между складами. — Его машина там. С ним двое охранников, мелкие уличные быки. Они караулят у входа. Седой внутри, пакует сумки. Мы зажали его, Люсьен. Выхода у него нет.

Я медленно достал из-за пояса свой тяжёлый матовый пистолет, проверил затвор. Щелчок металла прозвучал в сырой тишине порта как смертный приговор.

— Адриан, берёшь левое крыло. Ноа — правое, — скомандовал я, и в моём голосе не было ни единой человеческой эмоции. — Охрану убрать тихо. Марселя брать жёстко. Ломайте ноги, если будет дёргаться, но его голова должна остаться целой. Пора узнать, чьи грязные деньги купили жизнь Давины.