Нож

Прошло три недели с того кошмарного дня на вилле. Моя нога почти зажила, швы сняли, и доктор Пьер наконец разрешил мне выходить на набережную. Мы вернулись в Париж. Город встретил нас привычным серым небом, шумом вечерних бульваров и суетой, от которой я так отчаянно бежала весной.

Вот только вернулась я совершенно другой.

Люсьен пропал. Исчез так, словно его никогда и не было в моей жизни. После того разговора у гостевой ванной на юге он уехал в тот же вечер, коротко бросив мне на прощание: *«Я со всем разберусь»*. И замолчал. День, два, неделю, три... Ни одного звонка. Ни одного сухого сообщения в мессенджере. Полный, оглушительный вакуум.

Я часами сидела в своей кондитерской, бездумно перебирая бланки заказов, пока Бандит лениво дремал на подоконнике под тихий стрёкот парижского дождя. Мои длинные прямые каштановые волосы были собраны в небрежный пучок, а в мыслях царил полный хаос. Лора и Сибил крутились рядом, стараясь не заговаривать о Деверо, но по их тревожным взглядам я понимала — они тоже заметили эту зловещую тишину. Леон полностью погрузился в работу холдинга Монклеров, и, судя по его спокойствию, люди Люсьена действительно не трогали наш бизнес.

Деверо сдержал слово. Он защитил моего брата. Но какой ценой? И где он сам?

Ответ обрушился на меня в четверг утром, когда Лора ворвалась в мой кабинет без стука. Её лицо было бледным, а в руках она сжимала свежий выпуск «Парижского вестника» — глянцевого издания, которое смаковало каждую деталь из жизни высшего света и криминальной элиты столицы.

— Ди... — её голос дрожал, и она испуганно посмотрела на меня своими округлившимися глазами. — Только не волнуйся. Пожалуйста. Это... это, должно быть, просто сплетни.

— Лора, что случилось? — сердце мгновенно ухнуло куда-то вниз, предчувствуя беду. Я резко поднялась из-за стола.

Подруга молча протянула мне журнал, развернув его на развороте светской хроники. Крупный, жирный заголовок ослепил меня, заставив воздух застрять в лёгких:

> **«Союз титанов крепнет: Амели и Люсьен Деверо ждут первенца»**

Ниже была напечатана свежая фотография, сделанная вчера вечером у входа в закрытый оперный театр. Люсьен стоял в своем безупречном, застёгнутом на все пуговицы чёрном костюме. Его лицо было абсолютно каменным, холодным и непроницаемым, как и всегда в Париже. А рядом, сияя торжествующей, ледяной улыбкой, стояла Амели в облегающем изумрудном платье. Её рука покоилась на его предплечье — прямо поверх тех самых татуировок, которые я ещё недавно бережно очерчивала кончиками пальцев на залитом солнцем юге.

В статье взахлёб рассказывалось о том, что слухи о разладе в семье Деверо оказались ложными, и теперь, с появлением наследника, слияние их капиталов станет окончательным и нерушимым.

В глазах потемнело. Телефон, который я держала в руке, выпал из пальцев, с глухим стуком ударившись о ковёр. Бандит на подоконнике испуганно вскинул голову и застрекотал.

*«Я сделаю это, потому что ты — моя, Давина. А моё никто не смеет трогать»*, — его бархатистый, низкий голос эхом отозвался в моей голове, разбиваясь на тысячи осколков.

Вся моя гордость Монклеров, всё то мимолётное, хрупкое доверие, которое я позволила себе испытать к этому человеку, в одну секунду превратилось в пепел. Наследник. Семья. Амели. Пока я сходила с ума от неизвестности в четырёх стенах, Люсьен Деверо просто вернулся в свой привычный, грязный мир, где мне никогда не было и не будет места.

Боль внутри была такой дикой и удушающей, что мне казалось — я просто не могу дышать парижским воздухом. Город давил, стены кондитерской сужались, а Лора и Сибил ходили за мной тенями, пряча глаза. Мне нужно было заглушить этот проклятый голос Люсьена в голове. Сжечь дотла всё, что связывало меня с ним. Вытравить его из мыслей.

Вечером я надела самое откровенное чёрное шёлковое платье, которое только нашлось в моём гардеробе, распустила свои длинные прямые каштановые волосы, позволив им тяжёлым водопадом упасть на оголённые плечи, и поехала в *Minuit* — элитный ночной клуб моего брата Реми. Я знала, что Реми сегодня занят делами на другом конце города, а значит, меня никто не остановит.

Гул басов в *Minuit* бил по барабанным перепонкам, неоновые вспышки синего и багрового цвета резали глаза. Я пила виски прямо у барной стойки, стакан за стаканом, чувствуя, как алкоголь обжигает горло, но ни черта не помогает. Перед глазами всё ещё стояло лицо Амели из утренней газеты и её изумрудное платье.

— Давина? Ты что здесь делаешь одна? Ещё и в таком виде? — раздался над ухом знакомый, хладнокровный голос.

Я обернулась. Рядом стоял Тристан Белькур. Он помогал Реми управлять клубом и сейчас выглядел как всегда собранным, спокойным и опасным. Его взгляд, обычно мягкий по отношению ко мне, мгновенно потемнел, когда он увидел мой пустой, безумный взгляд и полупустой стакан. Тристан знал меня с детства. Его родители любили меня как дочь, а сам он всегда защищал меня.

Но сейчас мне было плевать. Мне хотелось разрушить себя. Отомстить Люсьену его же оружием — его правой рукой, человеком, которому он доверял больше всех.

— Привет, Тристан, — хрипло выдохнула я, сделав шаг к нему и бесстыдно сокращая дистанцию. Алкоголь и отчаяние полностью выжгли во мне рассудок. — Проводи меня в закрытую ложу. Пожалуйста.

Тристан нахмурился, в его глазах мелькнуло сильное подозрение, но, оценив моё состояние, он молча перехватил меня за локоть и повёл на второй этаж — в пустую VIP-кабину, скрытую от чужих глаз за тяжёлыми портьерами.

Стоило тяжёлой двери захлопнуться, отсекая шум заполненного *Minuit*, как я резко повернулась и буквально вжалась в Тристана, утыкаясь лицом в его грудь.

— Давина, что с тобой происходит? Леон или Реми в курсе, что ты... — начал он, пытаясь аккуратно отстранить меня за плечи, действуя как старший брат.

— Замолчи. Пожалуйста, просто замолчи, — перебила я его, всхлипнув.

Я приподнялась на носочках и судорожно, слепо впилась в его губы поцелуем. Тристан на секунду замер от шока, его тело стало каменным. Он попытался оторвать мои руки от своей шеи, но я лишь сильнее вцепилась в него, запуская пальцы в его волосы и буквально умоляя своим телом. Я знала, что совершаю грязный, эгоистичный поступок. Я использовала Тристана, преданного друга нашей семьи, как ментальный щит от той боли, которую мне причинил Деверо.

*«Смотри, Люсьен. Смотри, с кем я это делаю. С твоим лучшим человеком»*, — бешено билось в моем разорванном сердце.

Алкоголь, глухая ярость Давины и её внезапная, дикая настойчивость сделали своё дело — барьеры Тристана, который тоже был мужчиной, не выдержали. Сокрушённо выдохнув, он перехватил инициативу. Его поцелуй стал жёстким, требовательным, наказывающим за эту глупую игру. Он резко подхватил меня под бёдра, заставляя обхватить его талию, и в два шага донёс до широкого кожаного дивана ложи.

Шёлк моего чёрного платья с треском пополз вверх. Прикосновения Тристана были грубыми, рваными, совершенно лишёнными той опасной, гипнотической нежности, которой меня окутывал Люсьен на юге. Внутри меня была ледяная, выжженная пустыня, но я упрямо выгибалась навстречу, царапая ногтями его плечи.

Когда он резко, без предисловий вошёл в меня, я зажмурилась до цветных пятен перед глазами, до крови кусая губы, чтобы не закричать от подступивших к горлу слёз. Это была не страсть. Это было ментальное самоубийство. Я двигалась в его рваном, быстром темпе, судорожно ловя ртом воздух, пытаясь физической болью вытравить, выжечь из каждой клеточки своего существа воспоминания о тёмно-ореховых глазах Деверо.

Финал накрыл нас быстро. Тристан тяжело задышал, со стоном уткнувшись в мои каштановые волосы, и излился, крепко прижимая меня к подушкам дивана.

Через несколько минут всё было кончено. Тристан поднялся, тяжело дыша, и отошёл к зеркалу, приводя в порядок одежду. В его движениях сквозило глухое, тяжёлое разочарование в самом себе — он понимал, что предал Реми и Леона, прикоснувшись к их младшей сестре.

А я осталась лежать в полумраке ложи *Minuit*, глядя в потолок. Мои длинные прямые волосы спутались, платье было безжалостно измято, а по щекам наконец-то потекли горячие, беззвучные слёзы. Наваждение ушло, оставив после себя лишь липкую, удушающую грязь. Я сделала то, что хотела. Я разорвала связь с Деверо. Но почему тогда мне казалось, что вместе с этой связью я окончательно уничтожила саму себя?

В ложе пахло грехом, кожей и остывающим алкоголем. Тишина, повисшая между нами, была страшнее любого взрыва. Тристан стоял спиной ко мне, застёгивая пуговицы на рубашке, и его широкие плечи были напряжены так, словно он ждал удара в спину.

— Забудь об этом, Давина, — не узнавая своего голоса, хрипло произнёс он, даже не повернувшись. — Оденься. Я выведу тебя через чёрный ход, пока Реми не вернулся.

Поняла, убираем Люсьена, ему ещё рано появляться. Возвращаем Давину в суровую реальность Парижа, где её накрывает волна последствий её поступка. Переписываю сцену с переулком.

---

**Часть 23. Бездна**

Слова Тристана ударили наотмашь. Он не злился на меня — он презирал себя за то, что поддался. А для меня это стало окончательным подтверждением: я опустилась на самое дно.

Я кое-как поправила измятый чёрный шёлк платья, дрожащими пальцами расчесала спутанные каштановые волосы и, не дожидаясь, пока Тристан выведет меня, просто сбежала. Вылетела через служебный ход *Minuit* в тёмный, сырой парижский переулок, даже не вызвав такси. Мне хотелось бежать, раствориться в этой ночи, лишь бы не чувствовать липкую, удушающую грязь внутри.

На улице вовсю лил холодный июльский дождь. Вода мгновенно намочила мои длинные прямые волосы, шёлк платья прилип к телу, а туфли на каблуках скользили по мокрой брусчатке. Нога, которая только недавно зажила, отозвалась тупой, тянущей болью, заставляя меня хромать.

Я свернула в неосвещённый, глухой переулок между старыми кирпичными домами, срезая дорогу к оживлённому бульвару. Голова раскалывалась от выпитого виски, слёзы смешивались с каплями дождя.

— Оп-па, смотри, какая куколка гуляет тут совсем одна, — раздался впереди хриплый, неприятный мужской голос.

Я резко затормозила, едва не поскользнувшись. Из тени закрытого склада выросли три нетрезвые фигуры. Наглые, ухмыляющиеся рожи, дешёвые куртки. Один из них, покрупнее, сделал шаг вперёд, перекрывая мне выход на светлую улицу.

— И платье какое приличное, шёлковое... — протянул второй, оценивающе оглядывая мою промокшую фигуру. — Куда спешишь, красавица? Может, согреешься с нами?

— Пропустите меня, — попыталась твёрдо сказать я, но голос предательски дрогнул. Гордость Монклеров внутри меня кричала об опасности, сердце забилось на пределе. Я попыталась сделать шаг назад, чтобы вернуться к клубу Реми, но третий мужчина уже обошёл меня сзади, отрезая путь к спасению.

— Ну чего ты сразу уходишь? Мы же просто пообщаться хотим, — крупный резко подался вперёд и мёртвой хваткой перехватил моё запястье.

— Пусти! Урод, убрал руки! — закричала я, отчаянно пытаясь вырваться и ударить его свободной рукой, но алкоголь в крови ослабил мои силы.

— Тихо ты, не ори, — рявкнул он, сильнее дёргая меня на себя, отчего я потеряла равновесие и едва не упала на мокрый асфальт. Его грязные пальцы больно впились в мою кожу, а отвратительный запах перегара ударил в лицо.

Я оказалась зажата между тремя подонками в глухом, залитом дождём переулке Парижа, и впервые за долгое время поняла, что никто — ни Реми, ни Леон, ни Белькуры — прямо сейчас не успеет прийти мне на помощь.

Всё произошло слишком быстро, рвано и страшно. Глухой переулок, холодный проливной дождь и трое подонков, у которых не было ни капли жалости. Мои крики заглушал шум ливня и грохот басов, доносившийся с дальних улиц. Они повалили меня на грязный, мокрый асфальт, безжалостно разрывая шёлк чёрного платья.

Они сделали то, что хотели. Беззвучные слёзы душили меня, пока я лежала на холодной земле, глядя в чёрное парижское небо и чувствуя, как вместе с этим насилием из меня окончательно уходит жизнь. Я не боролась. Внутри всё просто умерло.

Когда всё закончилось, крупный мужчина, который держал меня за руки, злобно сплюнул в сторону. Очевидно, испугавшись, что я могу заговорить или пойти в полицию, он резко выхватил из кармана куртки выкидной нож. Тёмное лезвие на секунду блеснуло в полумраке.

Острая, оглушительная боль пронзила нижнюю часть живота.

Я даже не смогла закричать — воздух мгновенно выбило из лёгких. Мужчина с силой провернул лезвие и выдернул его обратно. Хлынувшая горячая кровь моментально смешалась с ледяными каплями дождя, окрашивая мокрый асфальт в багровый цвет.

Подонки бросились наутёк, их шаги быстро стихли в глубине тёмных кварталов.

Я осталась лежать совершенно одна на грязной брусчатке. Длинные прямые каштановые волосы намокли и облепили лицо, руки судорожно зажали рану на животе, но остановить это кровотечение было невозможно. Сознание медленно уплывало, перед глазами всё плыло. Боль в животе становилась невыносимой, утягивая меня в глубокую, чёрную бездну, где больше не было ни Люсьена, ни его татуировок, ни той удушающей обиды, которая привела меня в этот переулок.

Дождь продолжал нещадно бить по лицу, но я уже почти не чувствовала холода. Горячая кровь сквозь пальцы толчками уходила в грязную лужу, и с каждой секундой силы покидали моё тело. Веки стали невыносимо тяжёлыми. Париж растворялся в зловещей, глухой тишине.

Вдруг где-то на границе гаснущего сознания послышался быстрый, дробный стук каблуков по мокрой брусчатке. Хлюпанье воды, а затем — резкий, испуганный девичий возглас.

— О господи! Эй... эй, ты меня слышишь?! — раздался над головой чужой, панический голос.

Какая-то молодая девушка, случайно свернувшая в этот проклятый переулок, бросилась прямо ко мне на колени, совершенно не заботясь о том, что пачкает свои джинсы в грязи и крови. Я едва смогла приоткрыть глаза: сквозь пелену дождя и слёз я увидела лишь размытый силуэт, промокшую куртку и её напуганное лицо.

— Боже, тут кровь... Помогите кто-нибудь! — закричала она во тьму переулка, но улица была пуста. Её руки коснулись моих плеч, пытаясь осторожно перевернуть меня. — Держись, слышишь? Пожалуйста, не закрывай глаза! Я сейчас... я вызываю скорую!

Дрожащими от ужаса пальцами она выхватила телефон, судорожно пытаясь разблокировать залитый водой экран.

— Алло! Скорая?! Срочно, здесь девушка, на неё напали! Переулок за бульваром... она истекает кровью, у неё ножевое! Пожалуйста, быстрее! — её голос срывался на истерический плач, пока она свободной рукой пыталась прижать ткань своей куртки к моему разорванному животу, чтобы хоть как-то остановить этот поток. — Держись, милая, держись, они уже едут... Как тебя зовут? Не засыпай!

Я хотела назвать своё имя. Хотела сказать, что я Давина Монклер, что мой брат Реми совсем рядом, в клубе... Но с губ сорвался лишь слабый, хриплый стон. Тьма окончательно накрыла меня, оборвав все звуки и погрузив в глубокое, леденящее беспамятство.

От лица Габриеля Монклера

Телефонный звонок раздался в три часа ночи. В этом возрасте ты уже подсознательно знаешь: звонки в такое время не приносят ничего, кроме беды. Я резко сел на постели, мгновенно сбрасывая остатки сна. Рядом испуганно проснулась Эстель, её тонкие пальцы судорожно впились в моё плечо.

Я взял мобильный со столика. Звонил Оливье Белькур. Мой лучший друг, с которым мы делили всё последние четверть века. Но его голос в трубке был совершенно чужим — сухим, надломанным, голосом хирурга, который только что вышел из операционной.

— Габриель... — Оливье сделал тяжёлую паузу, и у меня внутри всё сковал ледяной панцирь. — Твоя дочь у меня в Belcourt Medical Group. Её привезла скорая сорок минут назад. Давину нашли в переулке на окраине. Нападение. Насилие и... ножевое ранение в живот.

Мир вокруг меня просто перестал существовать.

Я не помнил, как сбросил вызов. Не помнил, как кричала и плакала Эстель, пока я на автомате натягивал одежду. Как я набирал Реми и Леона, приказывая им мчаться в клинику Белькуров. Всё моё состояние, вся сеть пятизвёздочных отелей Grand Monclair, всё влияние в Европе — всё это в одну секунду превратилось в грёбаный мусор. Мою маленькую девочку, мою единственную, добрую, творческую Давину, которую мы оберегали от всей грязи этого мира, едва не убили в каком-то грязном переулке.

Через двадцать минут я уже влетал в стерильно-белый коридор хирургического отделения. Там уже были все. Эстель, бледная как смерть, осела на стул, её утешала Изабель Белькур, которая сама едва сдерживала слёзы, ведь Давина была ей как дочь. Тут же стояли Лора и Сибиль, закрывая лица руками и тихо всхлипывая.

Мой старший сын Реми стоял, прислонившись лбом к холодной стене. Его кулаки были разбиты в кровь — он успел разгромить свой кабинет в *Minuit*, когда узнал, что это произошло совсем рядом с его клубом. Леон стоял рядом с ним, каменный, с бешено раздувающимися ноздрями, готовый разорвать этот город по кирпичикам. Там же стоял и Тристан. Но его вид пугал меня больше всего: бледный, с остановившимся, диким взглядом, он смотрел в одну точку на полу, словно его самого только что ударили ножом.

Двери операционной наконец распахнулись. Оливье вышел к нам, устало снимая маску. Его зелёный хирургический костюм был в пятнах крови. Моей крови. Крови моей дочери.

— Оливье, умоляю, — я сделал шаг вперёд, чувствуя, как внутри всё разрывается от отцовской боли.

— Мы остановили внутреннее кровотечение, Габриель, — тихо, но твёрдо произнёс Белькур, кладя мне руку на плечо. — Жизненно важные органы задеты, но мы успели. Спасибо какой-то прохожей девушке, которая вовремя вызвала бригаду и догадалась прижать рану. Давина в коме. Состояние крайне тяжёлое, но стабильное. Ближайшие сорок восемь часов будут решающими.

Я закрыл глаза. Жёсткий, строгий бизнесмен Габриель Монклер, которого боялись конкуренты, сейчас едва держался на ногах. Я повернулся к своим сыновьям и Тристану. В моём голосе больше не было человечности — только глухая, первобытная жажда крови тех тварей, что посмели тронуть мою дочь.

— Реми, Леон, Тристан... — мой голос прозвучал как смертный приговор. — Поднимите всех людей. Переверните каждый притон, каждую камеру в том районе. Мне нужны имена. Мне нужны эти ублюдки. Живыми или мёртвыми — мне плевать. Они ответят за каждый вздох моей девочки.

От лица Давины

Тьма, в которую я погрузилась, не была чёрной. Она была вязкой, туманной и абсолютно серой. Здесь, в этом странном вакууме комы, не существовало времени, не было проливного парижского дождя и той разрывающей, невыносимой боли внизу живота.

Иногда этот туман расступался, и до меня доносились отголоски из реального мира. Писк медицинских аппаратов, ритмичный, монотонный, удерживающий мою душу у самого края. Шорох стерильных простыней. Острый, удушающий запах антисептиков и лекарств клиники Белькуров.

Я слышала голоса.

Мама... Её тёплые, дрожащие пальцы почти постоянно сжимали мою руку. Я чувствовала, как её горячие слёзы капают на мою холодную ладонь. Она тихо молилась, шептала, как сильно любит меня и просила вернуться. Слышала суровый, надломленный голос отца. Габриель Монклер, всегда такой сильный и непоколебимый, сейчас звучал так, словно его собственный мир превратился в руины. Братья... Реми и Леон постоянно сменяли друг друга у моей постели. Реми часами сидел рядом, утыкаясь лбом в край матраса, и я улавливала его хриплый, сорванный шёпот: *«Прости меня, маленькая... Прости, что не уберёг. Прости, что меня не было в том переулке»*.

Но среди всех этих родных голосов был ещё один. Каждую ночь, когда палата погружалась в тишину, у моей кровати садился Тристан. Его присутствие ощущалось как тяжёлый, удушающий шлейф вины. Он не плакал. Он просто молча держал мою вторую руку, и его пальцы были ледяными. Я слышала его прерывистое дыхание и редкие, глухие слова, полные дикого отчаяния и презрения к самому себе. Он винил себя за то, что отпустил меня из *Minuit*. Винил за то, что случилось между нами в ложе.

А я... я просто плыла по этому серому течению, не в силах даже пошевелить пальцем, чтобы подать им знак.

В этом забытьи мне постоянно снился один и тот же сон. Солнечная весенняя вилла на юге Франции. Запах морской соли, цветущей лаванды и тёплого ветра. На моих коленях уютно свернулся Бандит, а рядом... рядом стоял Люсьен. Он смотрел на меня своими тёмно-ореховыми глазами, в которых больше не было парижского холода, протягивал руку и звал по имени. Его образ казался таким реальным, что я пыталась сделать шаг навстречу.

Но стоило мне протянуть ладонь в ответ, как южное солнце мгновенно затягивало ледяным дождём, а между нами вырастала глухая стена из изумрудного шёлка и кричащих газетных заголовков. Люсьен исчезал во тьме, оставляя меня одну в том проклятом переулке.

Аппараты в реанимации продолжали отсчитывать секунды моей замершей жизни. Я была заперта в собственном теле, балансируя на тонкой грани между любящей семьёй, совершёнными ошибками и той чёрной бездной, которая едва не забрала меня насовсем.

От лица Реми Монклера

Запах больничного антисептика въелся мне под кожу, кажется, на всю оставшуюся жизнь. Я сидел на жёстком стуле у кровати Давины, тупо уставившись на её бледное, почти прозрачное лицо. Моя маленькая сестрёнка. Моя весёлая, искренняя Ди, с которой мы ещё недавно дурачились и пели под гитару на семейных ужинах. Сейчас она лежала под ворохом трубок, а её жизнь поддерживал бездушный аппарат, мерно пищащий в такт её слабому пульсу.

Каждый этот писк бил мне прямо в протрезвевший мозг.

Это случилось возле моего клуба. Чертова *Minuit* — моё детище, моя гордость. Я считал, что полностью контролирую свой район, что моя охрана — лучшая в Париже. А в итоге... в итоге я уехал на чёртову деловую встречу, оставив сестру без присмотра, и её растерзали в трёхстах метрах от входа. Я не уберёг. Этот груз вины давил на плечи так, что хотелось выть.

Дверь реанимационной палаты тихо скрипнула. Я даже не повернул головы — знал, что это Тристан. Он приходил каждую ночь, как неприкаянный призрак.

Белькур зашёл, бесшумно прикрыв за собой дверь. На нём не было лица — бледный, с тёмными кругами под глазами, взгляд застывший. Он подошёл с другой стороны кровати и опустил руку на поручень, глядя на Давину.

— Есть новости от парней? — хрипло спросил я, сжимая кулаки. Мои костяшки, разбитые в кровь о стену собственного кабинета, всё ещё ныли.

— Мы проверили все уличные камеры в радиусе трёх кварталов, Реми, — голос Тристана прозвучал на удивление глухо, без его привычной хладнокровной уверенности. — Ночной ливень размыл картинку, но три силуэта мы засекли. Они ушли в сторону промзоны. Леон со своими ребятами сейчас трясёт тамошних наркоманов и мелкую шваль. Отец поднял связи в министерстве — полиция на ушах. Мы найдём их. Скоро.

— Найдём? — я наконец поднял на него глаза, полные дикой, бешеной ярости. — Я лично сниму с них кожу, Тристан. Живьём. За то, что они сделали с ней.

Тристан вдруг странно дёрнулся и отвёл взгляд, крепко сжав челюсти. В его поведении последние дни было что-то, чего я не мог понять. Он всегда был собранным, а сейчас выглядел так, будто сам умирал вместе с Давиной. Наверное, дело в том, что наши семьи дружат больше двадцати пяти лет, и моя сестра для него — тоже родной человек. Его мать, Изабель, рыдает в коридоре, а он просто медленно сходит с ума от беспомощности. Как и все мы.

Я снова повернулся к Ди, бережно накрывая её холодные пальцы своей широкой ладонью.

— Давай, мелкая, — прошептал я, чувствуя, как к горлу подступает тяжёлый ком. — Сражайся. Ты сильная, ты же Монклер. Очнись, и мы снова споём твою любимую песню. Пожалуйста, просто вернись к нам.

Тишина реанимации давила на психику. Писк мониторов, отсчитывающих каждый слабый вздох Давины, казался обратным отсчётом моего собственного рассудка. Я всё ещё сжимал её холодные пальцы, когда Тристан, стоявший по правую сторону от кровати, вдруг тяжело, прерывисто выдохнул.

— Реми... — его голос прозвучал так странно и надломленно, что я невольно поднял голову.

Тристан смотрел не на меня. Его безумный, остановившийся взгляд был пригвозжён к бледной щеке моей сестры. На его лбу проступила испарина, а челюсти были сжаты с такой силой, что на скулах ходили желваки. Он выглядел как человек, который стоит перед расстрелом.

— Что? — хмуро спросил я, чувствуя, как внутри зарождается нехорошее, липкое предчувствие. — Что-то ещё узнали по камерам?

— Нет, — Тристан медленно покачал головой, и его руки, лежащие на поручне кровати, задрожали. — Дело не в камерах. Дело во мне. Реми... это я виноват. Это я должен был её остановить. Она... она была в клубе до того, как всё случилось. Со мной.

Я медленно поднялся со стула, не отпуская руки Давины. Мой мозг отказывался соображать.

— В смысле — с тобой? Что ты несёшь? Ди была в *Minuit*?

— Она пришла сама, — Тристан наконец поднял на меня свои потемневшие, полные дикого презрения к самому себе глаза. — Была пьяна. Не в себе. Она... она поцеловала меня, Реми. Просила увести её в VIP-ложу. А я... я, как последний ублюдок, не оттолкнул её. Я переспал с ней. С твоей сестрой. С Ди, которую обещал защищать. А потом она сбежала через служебный ход, и я... я её не догнал.

Мир вокруг меня взорвался багровым пламенем. Секунда — и весь воздух вышибло из лёгких.

Я не помнил, как обогнул кровать Давины. Мой кулак с глухим, страшным треском врезался Тристану прямо в челюсть. Удар был такой силы, что Белькур отлетел назад, снося собой стойку с капельницей и тяжело рушась на пол палаты. Медицинский аппарат истошно закричал, подавая сигнал тревоги.

— Сука! Тварь! — взвыл я, теряя всякий контроль. Я бросился на него сверху, хватая за грудки его рубашку и с силой вбивая его затылком в линолеум. — Ты тронул мою сестру?! Ты?! Мы выросли вместе! Мой лучший друг! Она же тебе как младшая сестра была, урод!

Тристан даже не пытался защищаться. Его руки безвольно лежали на полу, а из рассечённой губы уже вовсю хлестала кровь. Он просто смотрел на меня с тупым, покорным согласием, готовый принять любую смерть от моих рук. Я замахнулся для следующего удара, готовый превратить его лицо в кровавое месиво прямо здесь, у постели умирающей Ди, как вдруг дверь палаты с грохотом распахнулась.

— Реми, нет! Прекрати! Прекрати, ты убьёшь его! — в палату ворвалась Сибиль.

Она бросилась прямо между нами, наваливаясь на мою руку и со слезами на глазах пытаясь оттащить меня от брата. За её спиной уже бежали дежурные врачи и охрана клиники, привлечённые шумом аппаратуры.

— Уйди, Сибиль! Уйди, я убью этого ублюдка! — хрипел я, тяжело дыша, а изо рта вырывался дикий оскал. — Ты знаешь, что эта мразь сделала с Ди?!

— Я знаю! Я всё знаю, Реми! — истошно закричала Сибиль, вцепившись в мои плечи и закрывая собой Тристана. Её лицо было мокрым от слёз, а медицинский халат помялся. — Но Тристан не виноват! Точнее... виноват, но послушай меня! Ты не знаешь всей правды! Ты не знаешь, почему Давина вообще пришла в клуб в таком состоянии!

Я замер, тяжело вздымая грудь. Охрана клиники аккуратно, но крепко перехватила меня за руки, оттаскивая назад. Тристан на полу тяжело закашлялся, сплёвывая кровь на стерильный пол.

— О чём ты говоришь? — мой голос опустился до опасного, леденящего шёпота. Я перевёл дикий взгляд с Тристана на плачущую Сибиль. — Какая правда?

Сибиль прерывисто вздохнула, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, и посмотрела на меня с глубокой, разрывающей болью.

— Лора нашла статью в утренней газете в тот день. Ди увидела её... — Сибиль едва выдавливала из себя слова, содрогаясь от плача. — Там было фото Люсьена Деверо. И его жены Амели. Официальное заявление на весь Париж... Амели беременна от Люсьена. Они ждут ребёнка. Ди просто сошла с ума от горя, Реми. Люсьен бросил её на юге, замолчал на три недели, а потом... потом эта новость. Она пришла в клуб, чтобы уничтожить себя. Чтобы отомстить ему. Тристан просто попался под руку в её личном аду...

Слова Сибиль ударили меня под дых сильнее, чем любой кулак. В палате снова повис только истошный писк датчиков. Я медленно перевёл взгляд на Давину, лежащую в коме. Люсьен Деверо. Глава криминального синдиката холдинга Деверо. Человек, который обещал безопасность моей семье.

Пазл в моей голове наконец сложился со страшным, оглушительным щелчком. Мою сестру уничтожили не просто трое подонков в переулке. Её уничтожил Люсьен Деверо. И за это я сотру его в порошок, чего бы мне это ни стоило.