Внуки

Быть отцом четырехлетнего упрямца, в чьих жилах течет убойный коктейль из крови Деверо и Монклеров, — это ежедневный вызов моим тактическим навыкам. Матье рос поразительно быстро. Его характер сочетал в себе холодную настойчивость, которую я слишком хорошо знал по собственному отражению в зеркале, и мягкое, обезоруживающее обаяние его матери.

В последнее время все его разговоры сводились к одному. Парк, домашний газон, гостиная — везде, где можно было пнуть мяч, Матье устраивал собственную Лигу чемпионов.

Сегодняшнее утро началось с того, что мой кабинет на первом этаже штурмом взял миниатюрный футболист.

Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Матье. На нем была новенькая, слегка великоватая темно-синяя форма «ПСЖ» с семеркой на спине, гетры до колен и крошечные бутсы, которые смешно цокали по паркету. Подмышкой он сжимал классический кожаный мяч.

— Папа, — серьезно, без тени детского кокетства произнес сын, чеканя шаг ко мне. — Мне нужен контракт.

Я отложил ручку, закрывая папку с отчетами по марсельским верфям, и оперся подбородком на сцепленные пальцы.

— Контракт? И на каких условиях, Деверо-младший?

— Я хочу ходить на настоящий футбол, — твердо заявил Матье, ставя ногу на мяч и стараясь удержать равновесие. — В секцию. Где большие ворота, зеленый газон и тренер. Я буду забивать голы. Много голов.

Я невольно улыбнулся, глядя на эту решительную копию самого себя. В его четыре года отдать его в жесткий спорт казалось мне немного преждевременным, но парень горел этой идеей.

— Футбол — это не просто пинать мяч, Матье, — ровно произнес я, поднимаясь из-за стола и подходя к нему. — Это дисциплина. Тренировки в дождь, усталость. Тренер будет строгим, поблажек не будет. Ты готов к этому?

— Готов, — Матье упрямо вздернул подбородок. — Я сильный. Ты сам говорил, что мужчины Деверо не боятся трудностей. Я буду защищать наши ворота. И маму.

В этот момент в кабинет тихо вошла Давина. На ней было свободное домашнее платье, сквозь которое уже едва заметно угадывался аккуратный округлившийся животик. Она прислонилась к дверному косяку, с нежной улыбкой наблюдая за нашей «мужской конференцией».

— Люсьен, он всю неделю только об этом и говорит, — мягко вмешалась жена. — Лора сказала, что в детскую академию недалеко от нашего дома как раз набирают группу с четырех лет. Может, попробуем?

Матье мгновенно почувствовал поддержку и просиял, умоляюще посмотрев на меня своими угольками.

Я перевел взгляд с сияющего сына на Давину. Моя лавандовая крепость, моя хрупкая, беременная жена и этот маленький упрямый форвард у моих ног — всё, ради чего я дышал. Если мой сын хочет побеждать, моя обязанность как отца — дать ему лучшее поле для этой игры.

— Хорошо, — я присел на корточки перед сыном, забирая у него мяч и легко прокручивая его на пальце. — Завтра мы едем на твою первую тренировку. Но уговор: если ты начнешь капризничать или откажешься слушать тренера, контракт аннулируется. Идет?

— Идет! — восторженно выкрикнул Матье, бросаясь мне на шею.

Я крепко обнял его, чувствуя, как бьется его маленькое, храброе сердце. Этот парень еще заставит весь Париж говорить о себе, а я сделаю все, чтобы его путь был чистым и безопасным.

Сказано — сделано. На следующее утро наш особняк стоял на ушах с семи часов. Матье проснулся раньше всех, самостоятельно натянул гетры (правда, задом наперёд) и сидел на кухне, бдительно охраняя свою спортивную сумку, пока Давина пыталась накормить его овсянкой.

Когда наш внедорожник припарковался у спортивного комплекса детской академии «ПСЖ», у Матье буквально перехватило дыхание. Огромное, идеально зелёное поле под открытым небом, новенькие белые ворота с натянутой сеткой и десяток таких же четырёхлетних карапузов в одинаковой форме, которые гурьбой носились за мячом.

Давина мягко сжала мою ладонь, когда мы вышли из машины.
— Посмотри на него, Люсьен. Он так волнуется, что даже забыл поумничать.

Я посмотрел на сына. Действительно, вся его утренняя спесь куда-то испарилась. Он крепко держал меня за руку своей слегка влажной ладошкой, во все глаза разглядывая поле. Высокий, подтянутый тренер в свистком на шее как раз подзывал ребят к себе.

— Ну что, чемпион, — я присел перед ним на корточки, поправляя воротник его темно-синей футболки. — Твой первый выход. Помнишь наш уговор? Слушать тренера, не драться за мяч и играть в команде.

Матье сглотнул, преданно заглядывая мне в глаза.
— Пап... а ты будешь смотреть? Ты не уедешь в свой офис?

В его голосе промелькнула та самая детская ранимость, которую он обычно тщательно скрывал за маской маленького упрямого босса.

— Я буду прямо здесь, на трибуне, — твёрдо ответил я, прижимая его к себе и целуя в макушку. — Никуда не уйду. Каждый твой шаг под моим контролем. Иди.

Матье глубоко вздохнул, решительно поправил кепку козырьком назад и побежал к группе ребят.

Мы с Давиной поднялись на небольшую трибуну для родителей. Я обнял жену за плечи, чувствуя, как она расслабленно прислонилась ко мне. Её ладонь покоилась на округлившемся животе. В этот момент весь мой бизнес, синдикат, марсельские разборки казались такой мелочью по сравнению с этим моментом.

Тренировка началась. Малышей учили базовым вещам: вести мяч змейкой между конусами, отдавать пасы.

Матье очень старался. Его маленькие ножки в бутсах забавно семенили по траве. Конечно, координация у четырёхлеток ещё хромала, и они то и дело сталкивались, шумно падая на газон. Каждый раз, когда Матье оказывался на земле, я инстинктивно подбирался, готовый сорваться с места. Но сын, шмыгнув носом и бросив быстрый взгляд на трибуну, тут же поднимался и бежал дальше. Мужской характер давал о себе знать.

Под конец тренировки ребятам усложнили задачу — их разделили на две команды для короткого матча.

— Давай, Матьюшка! — не выдержала Давина, звонко закричав с трибуны и махая рукой.

Сын услышал её голос. Его глаза азартно блеснули. Когда мяч отскочил в его сторону, Матье совершил настоящий рывок. Он обошёл одного защитника, смешно перепрыгнул через споткнувшегося соперника и со всей силы своего маленького тела ударил по мячу.

*Шууух!*

Мяч с глухим стуком влетел прямо в левый угол крошечных ворот.

— Го-о-ол! — закричал Матье на всё поле, победно вскидывая руки вверх, точь-в-точь как профессиональные футболисты, которых он видел по телевизору.

Он тут же повернулся к нам, сияя как начищенный пятак, и показал мне большой палец. Я поднялся с места и одобрительно кивнул ему, сдерживая рвущуюся наружу гордость. Мой сын. Моя кровь.

Когда тренировка закончилась, уставший, мокрый и пахнущий травой Матье буквально прилетел в наши объятия.

— Папа, ты видел?! Видел, как я его бабах?! — без умолку тараторил он, пока я вытирал его лицо полотенцем. — Тренер сказал, что у меня отличный удар!

— Видел, чемпион. Это было достойно Деверо, — улыбнулся я, поднимая его на руки.

Давина протянула сыну бутылочку с водой, нежно целуя его в разрумянившуюся щёку.
— Наш маленький победитель. За такой гол полагается праздничный обед.

Мы шли к машине. Матье, сонный от физической нагрузки, уже лениво прикрывал глаза, уткнувшись лицом в моё плечо, но всё ещё крепко сжимал в руке свой мяч.

Я бережно уложил его на заднее сиденье и сел за руль. Давина устроилась рядом, переплетая свои пальцы с моими.

— Ну что, Люсьен, — тихо прошептала она, тепло улыбаясь. — Кажется, контракт официально продлён?

— Без сомнений, — ответил я, заводя двигатель. — Этот парень берёт от жизни всё, что хочет. И я сделаю так, чтобы перед ним были открыты все дороги.

Усталость после первой тренировки улетучилась у нашего чемпиона так же быстро, как и появилась. Стоило внедорожнику выехать на оживленные парижские улицы, как Матье, до этого сладко дремавший в своем кресле, мгновенно распахнул глаза и требовательно заерзал.

— Папа, мама! — звонко позвал он с заднего сиденья. — Раз я забил гол, мы должны поехать к дедушке Габриелю! В его самый большой ресторан. Я хочу кушать там! И показать ему медаль... ну, то есть мой мяч!

Давина тихо рассмеялась, поворачиваясь к сыну.
— К дедушке в отель? Матьюшка, дедушка Габриель очень занят, у него там важные дела и управление.

Но я прекрасно знал, что для Габриеля Монклера его единственный внук — это центр вселенной. Стоит Матье переступить порог его роскошного парижского отеля, соответствующего высочайшим стандартам Hotelstars Union, как суровый и авторитетный тесть тут же превращается в мягкого, любящего дедушку, готового отдать внуку все кондитерские шедевры местной кухни.

— Почему бы и нет, Ди? — я поймал взгляд жены и мягко улыбнулся. — Позвони отцу. Скажи, что к нему едет лучший нападающий Парижа со своей группой поддержки. Думаю, Габриель бросит все совещания ради такого гостя.

Давина согласно кивнула и набрала номер отца. Уже по её улыбке и довольному лицу Матье, который изо всех сил прислушивался к разговору, стало понятно: дедушка ждет нас с распростертыми объятиями.

Спустя двадцать минут мы подъехали к великолепному историческому зданию отеля Монклеров. Консьерж в безупречной ливрее тут же распахнул перед нами двери, а Матье, крепко сжимая в одной руке футбольный мяч, гордо зашагал по ковровой дорожке главного холла.

Габриель встретил нас в ресторане при отеле. Увидев внука, солидный мужчина в идеально скроенном дорогом костюме мгновенно преобразился. На его лице расплылась широкая, искренняя улыбка.

— А вот и мой главный защитник! — Габриель присел на одно колено, раскинув руки, и Матье с разбегу влетел в его объятия.

— Дедушка! Я гол забил! Вот этим мячом! — с порога похвастался сын, протягивая свой трофей.

— Настоящий Монклер, — с гордостью произнес Габриель, поднимаясь на ноги и пожимая мне руку. — Привет, Люсьен. Давина, девочка моя, — он бережно обнял дочь, с теплотой посмотрев на её округлившийся животик. — Проходите, ваш любимый столик у окна уже готов.

Мы устроились за просторным круглым столом. Матье тут же деловито уложил свой мяч на соседний стул, словно это был полноправный гость.

— Ну, чемпион, раз ты сегодня герой матча, выбирай всё, что хочешь, — улыбнулся Габриель, пододвигая к внуку детское меню.

Но Матье, унаследовавший изысканный вкус Монклеров, не стал размениваться на простые наггетсы.
— Я хочу суп с грибочками, как в прошлый раз, сочную курочку и... — он хитро посмотрел на Давину, — огромный шоколадный торт! Маме тоже надо, братик в животике просил шоколад!

— Ох, этот братик у нас скоро весь шоколад в Париже конфискует, — рассмеялась Давина, прижимая ладонь к животу.

Габриель лично сделал заказ шеф-повару, и уже через пятнадцать минут наш стол ломился от кулинарных шедевров. Матье уплетал обед за обе щеки, с восторгом рассказывая дедушке в мельчайших подробностях, как именно он обошел защитников и «бабахнул» по воротам. Габриель слушал внука с таким неподдельным интересом, словно речь шла о финале чемпионата мира.

Я сидел, обнимая Давину за плечи, и чувствовал абсолютное умиротворение. Моя семья, мои близкие были рядом. Все прошлые бури, интриги и недомолвки остались далеко позади. Здесь, в уютном свете ресторанных ламп, под звонкий лепет нашего сына, писалась новая, самая счастливая глава нашей жизни.

В этот момент, глядя на то, как шумно и весело заполняется вип-зал ресторана, я невольно перевёл взгляд на Габриеля. Наш суровый патриарх буквально светился от гордости, и в его глазах блестели едва заметные слёзы умиления.

Ещё бы — ведь под крышей его отеля сегодня собралась вся его молодая династия. Для Габриеля Монклера и Камилла, и маленький Лукас были такими же родными и горячо любимыми внуками, как и наш Матье. Вся эта банда несла в себе его кровь, его характер и его будущее.

— Дедушка Габи! — четырёхлетняя Камилла, сообразив, что теперь внимание дедушки делится на троих, шустро взбежала по ступенькам подиума и запрыгнула к Габриелю на колени. — Смотри, какое у меня колечко! Папа Леон подарил!

— Какая красота, принцесса, — Габриель бережно поцеловал её в макушку, ласково погладив по хвостикам. — Настоящая леди.

В этот момент Лукас, которому только-только исполнилось три года, слез с плеч Реми и, смешно переваливаясь, побежал к ним.
— Деда! И я! И я сильный! — малыш попытался вскарабкаться на второе колено Габриеля. Реми вовремя подстраховал сына, мягко подтолкнув его под попку.

Габриель со смехом обнял обоих младших внуков, прижимая их к своей широкой груди. Наш Матье, стоя рядом со своим футбольным мячом, великодушно уступил первенство на дедушкиных коленях, важно сложив руки на груди, как настоящий старший брат и защитник.

За столом началось то, что Давина ласково называла «контролируемым хаосом Монклеров».

* **Лора** увлечённо спорила с сестрой **Сибил**, чьи огненно-рыжие волосы эффектно контрастировали с тёмным интерьером ресторана. Они бурно обсуждали, в какую детскую студию танцев лучше отдать Камиллу, чтобы та развивала свою грацию.
* **Леон и Реми** подсели ближе ко мне. Мы пили крепкий эспрессо, пока наши жёны смеялись и делились новостями.
* **Давина** сидела рядом с Сибил, бережно прижимая ладонь к своему животику. Сибил то и дело тянулась погладить её округлившиеся формы, расспрашивая о самочувствии и о том, не мучает ли Ди токсикоз.

— Люсьен, ты только посмотри на них, — тихо шепнул мне Леон, кивая на ковёр, где Матье уже вовсю организовывал Лукаса и Камиллу. — Настоящая банда. Матье у тебя прирождённый лидер. Посмотри, как он строит Лукаса.

Я посмотрел на ковёр. Наш четырёхлетний форвард действительно времени зря не терял:

— Так, Лукас, ты стоишь на воротах, — командовал Матье, указывая трёхлетке на пространство между двумя стульями. — Камилла, ты судья. Если я забиваю — ты громко хлопаешь! Понятно?

— Понятно! — весело пищали младшие внуки Габриеля, беспрекословно подчиняясь авторитету старшего кузена.

Габриель поднял бокал с минеральной водой, привлекая внимание всех присутствующих за столом. Шум мгновенно стих, и все взгляды обратились к главе семейства.

— Я хочу сказать, — голос Габриеля слегка дрогнул от переполнявших его эмоций. — Смотреть на вас всех вместе — это величайшая награда для меня. Мои дочери, мои зятья... и мои прекрасные внуки. Матье, Камилла, Лукас... и тот малыш, которого мы все так ждём. Вы — моё продолжение. Моя сила. Спасибо вам за этот день.

Давина трогательно смахнула слезу с ресниц, тепло улыбаясь отцу. Я крепче прижал её к своему боку.

Мы были одной большой, неделимой крепостью. И какие бы шторма ни бушевали снаружи, здесь, внутри этой семьи, царило абсолютное, нерушимое счастье.