Зажгли

Появление браслета на моём запястье и кулона с волком на шее словно подвело черту под моим прошлым. С того вечера я больше не прятала руки в длинные рукава — тонкое золото с бриллиантами надёжно укрывало мои шрамы, превращая их из напоминания о пережитом ужасе в символ того, что я выстояла.

Спустя неделю после моего дня рождения жизнь в особняке начала медленно возвращаться в своё привычное, мирное русло. Раны зажили, а страх, сковывавший меня по ночам, постепенно уступал место творчеству и музыке.

Ближе к вечеру в большой гостиной зажгли камин, хотя август всё ещё радовал тёплыми днями. Отец сидел в своём любимом кожаном кресле, неторопливо потягивая вино из бокала и изучая какие-то бумаги по отелям, а мама устроилась на диване рядом, ласково поглаживая лежащую у неё на коленях Коко. Маленькая собачка лениво повиливала хвостом, чутко прислушиваясь к звукам в комнате.

В углу гостиной, у большого панорамного окна, Реми настраивал свою акустическую гитару. На его плече, смешно перебирая лапками, устроился Феникс. Маленький фенек преданно заглядывал брату в лицо, преданно шевеля своими огромными ушами.

— Ну что, мелкая, разомнём связки? — Реми озорно подмигнул мне, сделав первый пробный аккорд. Звук гитары мягко разлился по комнате. — А то наш хор заждался. Феникс уже репетирует сольное выступление.

Я улыбнулась — впервые за долгое время искренне и легко. Села рядом с ним на низкий пуфик, подтянув к себе Бандита. Мой енот тут же попытался дотянуться лапкой до колков гитары, но я вовремя перехватила его, сунув ему спелую чернику из пиалы. Бандит довольно заурчал, усаживаясь поудобнее. Леон, только что вошедший в гостиную со стаканом протеинового коктейля, снисходительно хмыкнул, присаживаясь на подлокотник дивана. На его плечах, как всегда гордо и важно, восседал Люкс, демонстрируя всем свою шотландскую царственность.

Реми заиграл знакомую, мягкую мелодию одной из наших любимых французских классических песен. Я прикрыла глаза, делая глубокий вдох, и тихо запела, подстраиваясь под его бархатный голос. Когда мы пели вместе, все тревоги, Сен-Дени, недосказанность и боль отступали. Наша музыка заполняла комнату теплом. Феникс на плече Реми забавно затянул свои тонкие, свистящие звуки, пытаясь подпевать в такт, отчего мама тихо рассмеялась, а отец одобрительно улыбнулся, откладывая бумаги.

В этот момент, чувствуя серебряного волка на своей груди и поддержку братьев, я верила, что тучи над нами окончательно рассеялись.

**(От лица Люсьена)**

В это же самое время на другом конце Парижа, в кабинете особняка Деверо, царила ледяная рабочая атмосфера. Я сидел за массивным дубовым столом, просматривая отчёты о полной зачистке южных портов. Амели была надёжно изолирована, Седой ликвидирован, а весь легальный и нелегальный бизнес семьи теперь функционировал как идеальный швейцарский механизм. Война была окончена. Мой синдикат взял город под тотальный контроль.

Дверь кабинета без стука распахнулась, и внутрь вальяжной походкой вошёл Ноа, крутя на пальце ключи от своего нового спорткара. Следом за ним, изящно цокая каблуками, шла Виолетта, державшая в руках каталог новой выставки для своей галереи.

— Ну что, старший брат, всё трудишься? — Ноа с усмешкой упал в кресло напротив меня, закинув ногу на ногу. — Париж затих, враги разбежались, а ты всё ещё проверяешь счета. Расслабься хоть немного. Адриан сказал, что дела в холдинге идут в гору.

— Дела требуют контроля, Ноа, — сухо ответил я, не поднимая глаз от документов, хотя внутри меня шевельнулось привычное тепло при виде брата и сестры.

— Люсьен, он прав, — Виолетта подошла ближе и мягко положила ладонь на моё плечо. Она заглянула мне в лицо, и в её умных глазах проступила несвойственная ей серьёзность. — Отец сегодня за завтраком сказал, что ты выполнил свою работу безупречно. Мама просила передать, что ждёт тебя на семейный ужин в воскресенье. Хватит запирать себя в этом кабинете. Мы же видим, что твои мысли совсем не здесь.

Я замер, выпуская из пальцев дорогую ручку. Мой взгляд невольно упал на экран телефона, лежащего на столе. Там до сих пор была открыта вкладка с той самой фотографией Давины из парка, которую она выложила в день рождения. Живая, нежная, улыбающаяся. С моим браслетом на руке.

Я медленно перевёл взгляд на Ноа и Виолетту. Они знали всё. Знали, через какой ад мне пришлось пройти в Сен-Дени, и знали, почему я держу дистанцию с Монклер-холлом.

— Безопасность обеспечена, — тихо, но твёрдо сказал я, закрывая папку с отчётами. — Теперь никто не посмеет даже косо посмотреть в её сторону.

— Тогда чего ты ждёшь? — Ноа серьёзно посмотрел на меня, растеряв всю свою привычную харизму и юмор. — Ты выжег для неё этот город, Люсьен. Семья Монклер знает, кто спас их дочь. Реми, конечно, до сих пор зол на тебя за Тристана, но даже он признаёт, что без тебя Ди бы не выжила. Сделай уже свой шаг.

(От лица Давины)**

Огромный бальный зал одного из старейших особняков Парижа сиял тысячами огней. Хрустальные люстры отражались в начищенных до блеска паркетах, а тихий, чарующий гул голосов французской аристократии смешивался со звуками живого оркестра, игравшего классическую музыку. Отец Анри устроил этот грандиозный благотворительный вечер в честь фонда своей жены Селин, и здесь собрался весь высший свет — от легальных магнатов до тех, чьи имена произносили полушёпотом в закрытых клубах.

Наша семья прибыла в полном составе. Отец в строгом дорогом смокинге и мама в роскошном вечернем платье от кутюр выглядели безупречно, общаясь с четой Белькур у входа. Оливье и Изабель вежливо кивали, но в их глазах читалась тень напряжения — Тристана с ними не было, он по-прежнему оставался на юге.

Я шла чуть позади, мягко держа под руку Реми, а Леон шёл по другую сторону, бдительно сканируя толпу. На мне было летящее изумрудное платье в пол с длинными полупрозрачными рукавами. На моем правом запястье поверх тонкой ткани мягко поблескивал браслет из белого золота, а под вырезом платья, прямо на коже, грелся серебряный волк.

— Мелкая, если станет душно или кто-то начнёт косо смотреть — сразу говори, — тихо шепнул Реми, поднося к губам бокал с шампанским. Его глаза оставались внимательными и собранными, несмотря на расслабленную улыбку.

— Всё хорошо, Реми, я в порядке, — ответила я, хотя моё сердце билось в сумасшедшем ритме.

Я знала, что он будет здесь. Это был вечер его семьи.

И я увидела его почти сразу. На противоположном конце зала, у панорамного окна, Люсьен стоял в окружении Адриана и своего отца Анри. Черный классический смокинг идеально сидел на его высокой, властной фигуре. Он выглядел безупречно — холодный, расчетливый, недосягаемый глава империи Деверо. Он слушал какого-то министра, но в какой-то момент, словно почувствовав мой взгляд, медленно повернул голову.

Наши глаза встретились через весь огромный зал. Пространство между нами словно вспыхнуло и исчезло. Ни оркестра, ни сотен гостей, ни блеска бриллиантов. Только его тёмный, пронзительный взгляд, который скользнул по моему лицу, опустился к шее, где прятался его кулон, и задержался на моём запястье.

Рядом с Люсьеном тут же материализовался Ноа, который весело что-то рассказывал Виолетте. Заметив нас, Ноа широко улыбнулся и приветливо поднял бокал в нашу сторону, а Виолетта мягко кивнула мне, её глаза светились искренней теплотой. Они подошли к своей матери Селин, которая стояла чуть поодаль, и вся семья Деверо на мгновение замерла, обозначая своё присутствие.

— Деверо на двенадцать часов, — процедил сквозь зубы Леон, едва заметно напрягаясь. — Идут сюда.

Анри и Селин величественно направились к моим родителям для официального приветствия, а Люсьен медленно пошёл следом, не отрывая от меня глаз. Каждый его шаг отзывался глухим ударом в моей груди. Адриан остался позади, мягко придерживая рвущегося вперед Ноа, чтобы дать старшему брату пространство.

Когда они подошли, взрослые обменялись сдержанными, светскими поцелуями и рукопожатиями. Отец и Анри тихо заговорили о политике, мамы отошли обсудить благотворительный аукцион.

Люсьен остановился прямо напротив нашей троицы. Реми сделал полшага вперед, частично закрывая меня собой, его челюсть упрямо сжалась. Между ним и Люсьеном до сих пор стоял призрак Тристана и той драки в больнице.

— Монклер, — спокойно и уважительно произнес Люсьен, глядя прямо в глаза Реми. В его голосе не было вызова. — Леон. рад видеть вас в добром здравии.

— Деверо, — сухо ответил Реми, не опуская бокала. — Вечер прекрасный. Надеюсь, он обойдется без сюрпризов.

— Можешь быть уверен. В этом городе больше нет сюрпризов, которые могли бы вам угрожать, — ответил Люсьен, и в его тихом голосе прозвучала та самая абсолютная, леденящая сила, которая заставила весь Париж подчиниться ему.

Затем он плавно перевел взгляд на меня. Его суровое лицо на секунду смягчилось, а в глубине зрачков вспыхнуло то самое живое, отчаянное тепло, которое я помнила из парка.

— Ты прекрасно выглядишь, Ди, — тихо сказал он. И в том, как он произнес моё имя, было столько невысказанного, скрытого от чужих ушей чувства, что у меня перехватило дыхание.

— Спасибо, Люсьен, — выдохнула я, чувствуя, как пальцы на руке Реми слегка расслабились. Мой брат видел и понимал всё, но сейчас, ради моего спокойствия, он сдерживал своего внутреннего зверя.

Мы стояли посреди сияющего зала, разделенные условностями, шрамами прошлого и гордостью наших семей, но браслет на моем запястье и его взгляд говорили об одном: эта игра только начиналась, и дороги назад больше не было.

Официальная, чопорная часть благотворительного вечера постепенно подходила к концу. После завершения аукциона все гости переместились на крытую, роскошно декорированную террасу особняка Деверо, где атмосфера стала гораздо более свободной. Классический оркестр уступил место приглашённой кавер-группе, а строгие правила светского этикета слегка растворились в брызгах дорогого шампанского.

Реми, который весь вечер не расставался с гитарой, уже поднялся на сцену к музыкантам, о чём-то перешептываясь с барабанщиком. На его лице играла предвкушающая улыбка.

В этот момент Леон, неожиданно для всех, сбросил свой строгий смокинг прямо на спинку стула, оставаясь в белоснежной рубашке с расстёгнутыми верхними пуговицами и закатанными рукавами. В его глазах вспыхнули те самые знакомые, озорные огоньки, которые обычно предвещали наши домашние музыкальные безумства.

Он резко повернулся ко мне, протягивая руку и широко, открыто улыбаясь.

— Ди, бросай свой изумрудный шлейф. Хватит с нас этой скуки, — его голос так и звал устроить небольшую встряску. — Пошли, споём «Vislovo». Покажем этим господам, как оторваться неистово!

Я рассмеялась, чувствуя, как уходит остаток вечернего напряжения, и уверенно вложила свою ладонь в его руку. Под удивлённые и заинтригованные взгляды гостей мы поднялись на сцену. Я перехватила микрофон, Реми ударил по струнам, барабанщик подхватил взрывной, качающий ритм, и басы буквально взорвали динамики.

Я запела первой, чувствуя, как адреналин выжигает последние остатки страха, а мой голос звучит звонко и с лёгким вызовом:

Леон тут же подхватил, двигаясь по сцене с невероятной спортивной пластикой, заводя толпу с пол-оборота. Его читка качала зал наотмашь:

— *Где сливаются все в один луч, где у диджея только ключ и нараспашку дверь в их душ. Туда, куда меня тянуло и звало, будто Vislovo, давай пойдем с тобой на Vislovo!*

Мы сошлись в центре сцены, и Реми выдал мощнейший аккорд, запускающий припев. Мы пели вместе, срываясь в динамичный танец, и моё изумрудное платье шлейфом взлетало при каждом повороте, а бриллианты на браслете отражали вспышки прожекторов:

Зал взревел. Ноа у барной стойки уже вовсю махал руками, Сибиль и Лора пританцовывали внизу, а мама весело смеялась, прижимая ладонь к губам. Я перевела дыхание, глядя прямо в глаза Леону, и запела второй куплет, вкладывая в него всю ту свободу, которую так долго подавляла внутри себя после Сен-Дени:

— *Нам так было хорошо, я влюблялась в тебя в тысячный раз, это чувство прошло сквозь нас. Я хочу пойти еще и увидеть бесконечное море глаз, давай пойдем, let's go!*

Леон перехватил инициативу, выдавая мощный, быстрый финал, от которого стены особняка буквально дрожали:

— *Давай пойдем, на чем ты зависла? Ты слышала мои слова, погнали на Vislovo! Не говори, что устал, врываемся на минималках. Времени разве не жаль? Этот мир нас отжал, мы дадим ему жар, я дам тебе знаки и числа, но сначала Vislovo! Вот!*

Музыка оборвалась резким рок-аккордом Реми и мощной сбивкой барабанщика, оставляя в воздухе лишь наше тяжёлое, счастливое дыхание.

Зал на секунду замер, а затем взорвался оглушительными аплодисментами и свистом. Ноа кричал громче всех, Виолетта вовсю хлопала. Мы с Леоном со смехом стукнулись кулаками и спустились со сцены.

Я повернула голову, тяжело дыша и поправляя растрёпанные волосы. Люсьен стоял на том же месте. Он не аплодировал громко, как Ноа, но его бокал с виски был чуть приподнят в безмолвном тосте в мою сторону. Улыбка исчезла с его лица, уступая место тому самому тяжёлому, гипнотическому взгляду, от которого по спине пробегали мурашки. Он смотрел на меня — разгорячённую, живую, дерзкую. И в этом взгляде читалось чёткое обещание: этот вечер он мне так просто не отдаст.

Шум вечеринки, доносившийся с террасы, медленно растворялся в лабиринтах коридоров огромного особняка. После нашего выступления с Леоном адреналин ещё долго стучал в висках, но когда Люсьен незаметно для всех коснулся моей руки, увлекая за собой прочь от толпы, я пошла не раздумывая.

Мы оказались в его личном крыле, за тяжёлыми дубовыми дверями, куда не проникал ни один посторонний звук. В комнате царил полумрак, разбавляемый лишь огнями ночного Парижа за огромным панорамным окном.

Люсьен закрыл дверь и повернулся ко мне. Его смокинг был расстёгнут, галстук-бабочка исчез, а в глазах горело то самое тёмное, гипнотическое пламя, которое я видела у сцены. Больше не было невидимых стен, не было дистанции, которую он так отчаянно держал целый месяц. Был только он — мужчина, который выжег ради меня Сен-Дени.

— Ты свела меня с ума на этой сцене, Ди, — тихо, почти хрипло произнёс он, делая шаг ко мне.

Я не ответила словами. Я просто шагнула навстречу, сокращая оставшееся расстояние, и первая потянулась к его губам.

Наш поцелуй начался как вспышка — отчаянный, голодный, накопивший в себе все недели разлуки, страха и невысказанных слов. Люсьен крепко обнял меня за талию, прижимая к себе так сильно, словно всё ещё боялся, что я могу исчезнуть. Мои ладони взлетели к его плечам, пальцы запутались в его тёмных волосах.

Каждое его прикосновение было обжигающим, но теперь это не пугало меня. Золотой браслет на моем запястье мягко холодил его шею, напоминая о его защите. Серебряный волк на цепочке зажался между нашими телами, отсчитывая удары двух сумасшедших сердец.

Люсьен действовал бережно, но с той властной уверенностью, которая заставляла меня полностью растворяться в его руках. Шёлковые пуговицы изумрудного платья послушно поддавались его пальцам. Когда ткань соскользнула с моих плеч, обнажая кожу, он на секунду замер. Его взгляд скользнул по моим запястьям, по бледным полоскам шрамов, и Люсьен медленно, с невероятной нежностью опустился губами сначала к одному шраму, затем к другому, выжигая из моей памяти последние отголоски того кошмара.

— Ты моя жизнь, Ди. Только моя, — прошептал он в самые губы, прежде чем подхватить меня на руки и перенести на огромную постель.

В эту ночь не осталось места для прошлого. Все сомнения, призраки Сен-Дени, Тристан, Амели — всё сгорело в этом чистом, первобытном чувстве. Были только его горячие руки, его хриплое дыхание у моей шеи и абсолютная, ошеломляющая нежность, с которой он принимал меня всю, до самого последнего вздоха. Я плакала, но это были слёзы облегчения, слёзы возвращения к жизни. Мы двигались в одном ритме, единое целое, замирая и взлетая на грани дозволенного.

Когда всё закончилось и комната погрузилась в предрассветную тишину, я лежала на его груди, слушая мерный, сильный стук его сердца. Люсьен бережно укрывал меня одеялом, перебирая пальцами мои растрёпанные волосы. Его свободная ладонь крепко сжимала мою руку, на которой поблёскивали бриллианты браслета.

Я закрыла глаза, чувствуя себя абсолютно защищённой. Ледяная пустыня внутри меня окончательно исчезла, уступив место настоящему, живому теплу.

За огромным панорамным окном небо Парижа медленно окрашивалось в нежно-розовые и лазурные тона. Первые лучи солнца робко пробивались сквозь полузашторенные гардины, ложась золотистыми полосами на смятые простыни. Шум праздника внизу давно стих — особняк погрузился в ту глубокую, благородную тишину, которая бывает только на исходе долгой ночи.

Я пошевелилась, чувствуя приятную тяжесть во всём теле. Люсьен спал, уткнувшись лицом в мои волосы, а его сильная, татуированная рука по-прежнему крепко обнимала меня за талию, собственнически прижимая спиной к своей широкой груди. Каждый его размеренный вдох отзывался теплом в моих лопатках.

Я осторожно повернулась в его руках, стараясь не разбудить. Браслет на моем запястье тихо звякнул, задев цепочку серебряного волка на шее. В утреннем свете Люсьен выглядел совсем иначе, чем несколько часов назад на сцене или в окружении министров. Черты его лица разгладились, упрямая складка между бровей исчезла, и в этой минутной уязвимости проступал тот самый Люсьен, которого знала только я.

Я протянула руку и кончиками пальцев едва заметно коснулась его щеки, обводя контур скулы и спускаясь к свежей царапине.

Тёмные ресницы дрогнули, и в следующую секунду Люсьен открыл глаза. Его взгляд мгновенно сфокусировался на мне — ни капли сонной дымки, только чистая, концентрированная нежность. Он перехватил мою ладонь, прижал её к своим губам, целуя пальцы, испачканные вчера в графите, а теперь пахнущие им.

— Не спится? — его голос после ночи был низким, хриплым и невероятно интимным.

— Боюсь, что если закрою глаза, то проснусь одна в Монклер-холле, — тихо призналась я, утыкаясь носом в его ключицу.

Люсьен глухо рыкнул, притягивая меня ещё ближе, так что между нами не осталось и миллиметра воздуха. Его пальцы переплелись с моими, фиксируя мою руку на подушке.

— Больше никаких расстояний, Ди. Я больше не отпущу тебя в тень, — твёрдо произнёс он, и в его глазах снова вспыхнула та самая стальная решимость. — Я поговорил с Габриелем вчера перед аукционом. И с твоими братьями тоже.

Я удивлённо приподнялась на локте, глядя на него сверху вниз.

— И... что они сказали? — моё сердце пропустило удар. Реми ведь был готов убить его всего месяц назад.

Люсьен едва заметно улыбнулся, приподнимая руку и заправляя прядь моих волос мне за ухо.

— Твой отец мудр. Он понимает, что безопасность семьи сейчас зависит от нашего союза. А Реми... Реми сказал, что если я хоть раз заставлю тебя плакать, он лично сожжёт Devereaux Holdings. Но руку мне пожал. Они видят, что ты ожила, Ди. А для них это главное.

Слёзы облегчения, тёплые и лёгкие, подступили к глазам. Я опустилась обратно на его грудь, слушая, как уверенно и ровно бьётся его сердце. Весь мир, со всеми его криминальными разборками, светскими масками и сложными правилами, остался там, за дверью его кабинета. Здесь, в этой комнате, залитой парижским рассветом, мы наконец-то обрели свою мёртвую зону, где никто и ничто не могло нам навредить.

Песня-Vislovo.Время и стекло.