Капризы

Кабинет узи-специалиста в элитной парижской клинике был залит мягким светом. Наша весёлая семейка приехала сюда в полном составе: мы с Люсьеном и, конечно же, Матье, который ни на шаг не отходил от меня, бдительно выполняя свою миссию главного защитника.

Врач с улыбкой водила датчиком по моему уже заметно округлившемуся животу. Люсьен сидел рядом, крепко сжимая мою ладонь. На мониторе узи-аппарата то и дело мелькали очертания нашего второго чуда — малыш активно двигался и упрямо не хотел показываться во всей красе.

— Ну надо же, какой скрытный ребёнок, — тихо рассмеялась врач, наблюдая за нашими попытками разглядеть экран. — Прячется совсем как старший брат в его возрасте! Но подождите... ага, вот теперь мне всё отлично видно. Записываем пол?

— Нет-нет, пожалуйста, — поспешно перебила я её, улыбаясь. — Нам в конверт. Мы решили устроить сюрприз дома.

Матье, сидевший на коленях у отца, с любопытством вытягивал шею и пытался пальчиком дотронуться до светящегося экрана, спрашивая, когда уже братик или сестричка сможет пинать настоящий футбольный мяч. Люсьен тепло улыбнулся, перехватил его ручонку и потрепал сына по тёмным волосам, пообещав, что разгадка уже близко.

Врач аккуратно запечатала заветный листок в плотный белый конверт, который мы прямиком доставили в любимую кондитерскую нашей семьи. Кондитер принял его с заговорщическим видом, пообещав, что уже к вечеру на нашу виллу доставят самый красивый и самый вкусный торт, начинка которого откроет нам главную тайну этого года.

Вечером гостиная нашей виллы преобразилась. Повсюду висели нежные лавандовые, голубые и розовые воздушные шары, а в воздухе витал потрясающий аромат свежей выпечки. В самый центр большого круглого стола мы поставили коробку с тортом. Матье крутился вокруг неё как заведённый, то и дело пытаясь заглянуть под крышку и проверить, пахнет ли оттуда шоколадом или чем-то ещё.

Когда Люсьен аккуратно снял верхнюю крышку, перед нами предстал настоящий шедевр кондитерского искусства — белоснежный торт, украшенный милыми сахарными пинетками, облачками и золотистой надписью «Мальчик или Девочка?».

Мы взяли большой серебряный нож, чтобы разрезать его вместе. Люсьен накрыл своей широкой, сильной ладонью мою руку, мои пальцы легли поверх его ладони, а на самую верхушку мы бережно пристроили маленькую, пухлую ручку Матье.

На счёт три мы дружно опустили нож, разрезая мягкий бисквит до самого основания. Матье изо всех сил помогал нам давить на рукоятку, усердно сопя от важности момента. Когда мы аккуратно отодвинули первый отрезанный кусочек в сторону, из самого центра торта на белоснежное блюдо лавиной посыпалось ярко-розовое драже и потёк нежнейший розовый крем.

— Девочка! — восторженно закричала я, не сдерживая слёз счастья, и бросилась на шею мужу. — Люсьен, у нас будет дочка! Маленькая девочка!

Люсьен на секунду замер. Мой грозный, непоколебимый Ледяной Лев, переживший сотни опасных сделок и штормов, сейчас выглядел абсолютно обезоруженным. На его лице медленно расплылась такая потрясающая, трепетная улыбка, какой я не видела никогда. В его глазах блеснули слёзы безграничного, чистого счастья. Он крепко прижал меня к себе, утыкаясь носом в мои волосы и хрипло шепча слова благодарности за это новое чудо.

Матье в это время увлечённо рассматривал розовые конфетки и уже вовсю облизывал пальчик в сладком креме. Он важно объявил, что раз у него будет сестричка, то он, как самый сильный защитник, никому её в обиду не даст и обязательно научит её забивать такие же красивые голы, как его сегодняшний. Люсьен рассмеялся, подхватил сына на руки и крепко прижал нас обоих к своей груди, празднуя рождение нашей маленькой будущей принцессы.

Ожидание малышки перевернуло жизнь нашего дома с ног на голову, и сегодня мы решили выбраться в один из лучших торговых центров Парижа. Подготовка к появлению маленькой принцессы шла полным ходом, и Люсьен, казалось, вознамерился лично скупить все самые красивые детские вещи в городе.

Мы медленно прогуливались мимо сверкающих витрин элитных детских бутиков. Люсьен катил перед собой тележку, которая уже ломилась от роскошных пакетов нежно-розового, белого и лавандового цветов. Там были крошечные платьица с бантиками, плюшевые зайцы, пинетки и куча милых девичьих мелочей.

Матье поначалу с любопытством семенил рядом, заглядывая в витрины. Но с каждым новым магазином, где мы останавливались только у девичьих отделов, его личико становилось всё мрачнее. Он искал глазами хоть что-то, предназначенное для него — новую машинку, робота или хотя бы мяч. Но всё, абсолютно всё, на что мы обращали внимание, было розовым и предназначалось для его будущей сестры.

Последней каплей стал огромный магазин игрушек, где Люсьен попросил консультанта снять с верхней полки интерактивного плюшевого единорога, который умел светиться и петь колыбельные.

— Это... всё ей? — тихо, сдавленным голоском спросил Матье, останавливаясь посреди яркого торгового зала и указывая пальчиком на единорога.

— Да, дорогой, это для твоей маленькой сестрички, — ласково ответила я, бережно поправляя его воротничок и не заметив, как в глазах сына начали закипать горькие слёзы. — Ей очень понравится этот единорог, правда?

Матье замер на секунду, его плечики мелко задрожали, а лицо залила краска обиды. Вся его детская ревность, которую мы так тщательно пытались сгладить, вспыхнула в этот момент с новой, разрушительной силой прямо посреди людного магазина.

— Нет! Не понравится! — вдруг оглушительно закричал сын на весь бутик, топнув ногой так, что проходящие мимо покупатели обернулись. — Всё только ей! Всё самое красивое — ей! А мне ничего?! Вы больше меня не любите!

— Матье, глупенький, ну что ты такое говоришь... — я растерянно попыталась подойти к нему и обнять, чтобы успокоить.

Но сын в эту секунду полностью потерял над собой контроль. Поддавшись слепой обиде, он со всей силы пнул стоявшую на полу коробку с игрушкой, отчего та с грохотом отлетела к стеллажу, а затем схватил из нашей тележки лавандовый пакет и швырнул его прямо на пол.

— Не хочу сестру! — закричал он во весь голос, захлёбываясь слезами обиды и уязвлённого самолюбия. — Не хочу! Вы покупаете всё только для неё! Я её ненавижу! Вы её любите больше, а меня нет!

Это была самая настоящая, неуправляемая детская истерика. Матье упал прямо на начищенный до блеска пол торгового центра, колотя по нему кулачками и громко рыдая на глазах у изумленных консультантов и прохожих.

Люсьен, который до этого спокойно расплачивался на кассе за очередную покупку, мгновенно повернулся на крик. Его лицо в секунду посуровело, а в тёмных глазах вспыхнул тот самый холодный, опасный огонь, который заставлял трепетать его подчинённых. Он медленно забрал карту у кассира и повернулся к нам.

Его тяжёлые, уверенные шаги заставили Матье на секунду затихнуть и испуганно шмыгнуть носом, прервав свой крик. Я видела, как Люсьен сжал челюсти. Мой муж безумно любил сына, но капризы, крики на публику и швыряние вещей в семье Деверо пресекались мгновенно и жёстко. Люсьен сделал шаг к плачущему на полу Матье, и атмосфера вокруг нас в секунду накалилась до предела.

(От лица Люсьена)

Я не терпел истерик. Ни в бизнесе, ни — тем более — в собственной семье. То, что Матье сейчас улепетывал на полу престижного парижского бутика, выкрикивая глупости и швыряя вещи, переходило все границы дозволенного. Прохожие испуганно обходили нас стороной, а администратор магазина замер у кассы, не смея даже вздохнуть.

Я подошел к сыну. Моя тень полностью накрыла его маленькую фигурку.

— Встань, — мой голос прозвучал тихо, но в нем было столько ледяной стали, что Матье мгновенно прекратил колотить ногами по полу.

Он шмыгнул носом, поднял на меня заплаканные, красные глаза и попытался снова закричать, проверяя границы моего терпения:
— Не встану! Вы плохие! Вы только ей...

Я не дал ему договорить. Молча наклонился, железной, но аккуратной хваткой взял его за предплечье и поднял на ноги. Матье попытался обмякнуть, как тряпичная кукла, но я держал его крепко. Одним движением я поднял брошенный им лавандовый пакет с пола, вложил в руки бледной Давине и коротко бросил жене:
— Ди, подожди меня у выхода из центра. Нам с сыном нужно поговорить по-мужски.

Давина тревожно посмотрела на меня, прижав ладонь к животу. Она знала, что я никогда не подниму руку на ребенка, но мой гнев был ощутим физически. Она лишь тихо кивнула, забрала наши пакеты и направилась к выходу, оставляя нас наедине.

Я взял Матье за руку и молча повел его через весь торговый центр к подземной парковке. Сын семенил рядом, изредка всхлипывая и пытаясь вырваться, но моя хватка была нерушима. Нам обоим нужно было остыть, подальше от посторонних глаз.

Мы спустились на подземную парковку. Возле нашего тяжелого черного внедорожника было прохладно и тихо. Я открыл заднюю дверь, посадил Матье на кожаное сиденье, но сам садиться не стал — остался стоять перед ним, опершись руками о дверной проем и глядя прямо в его заплаканное лицо.

Матье отвернулся, надув губы и упрямо разглядывая свои бутсы.

— Посмотри на меня, Матье, — скомандовал я.

Сын нехотя повернул голову. В его глазах все еще горела обида, но страх перед моим гневом уже заставил его притихнуть.

— То, что ты сейчас устроил там, наверху — это позор, — ровно и жестко произнес я, чеканя каждое слово. — Ты ударил вещь, которую мы выбрали для твоей сестры. Ты швырнул пакет. И самое главное — ты кричал на мать и заставил ее нервничать. Ты забыл наш уговор?

Матье судорожно вздохнул, его подбородок задрожал.
— Но вы... вы покупаете всё только ей... А мне ничего! Вы меня больше не любите!

— Замолчи и слушай меня внимательно, — оборвал я его попытку оправдаться. — Всё, что есть у меня и у твоей мамы — этот дом, машины, эти игрушки — всё это принадлежит тебе и твоей сестре. Всё, что я делаю, я делаю для вас. И если мы сегодня покупаем вещи для маленького ребенка, который скоро родится и у которого еще ничего нет, это не значит, что мы любим тебя меньше. Ты — мой первый сын. Мой наследник. Но если ты еще раз позволишь себе поднять руку на вещи сестры или расстроить маму своим поведением, ты лишишься всего. Никакого футбола, никаких новых игрушек, никаких поездок. Ты меня понял?

Матье испуганно сглотнул. Он впервые видел меня настолько холодным и серьезным. Он понял, что его капризы больше не сработают.

— Понял... — тихо прошептал он, и две крупные слезы покатились по его пухлым щекам. — Прости, папа.

Я тяжело вздохнул, чувствуя, как лед внутри меня начинает таять при виде его искреннего раскаяния. Я сел рядом с ним на сиденье и притянул его к себе, позволяя ему уткнуться лицом в мою куртку. Матье тут же крепко обхватил меня ручонками, тихо всхлипывая.

— Ты старший, Матье, — уже мягче произнес я, поглаживая его по спине. — Сила мужчины не в том, чтобы кричать и топать ногами, когда ему завидно. Сила в том, чтобы уметь делиться и защищать тех, кто слабее. Твоя сестра еще даже не родилась, а ты уже на нее злишься. Кто будет защищать ее, когда она будет маленькой? Я? Да, я буду. Но когда меня не будет рядом, эта обязанность ляжет на тебя. Ты должен быть ее крепостью, а не ее врагом.

Матье затих, внимательно вслушиваясь в мои слова. Он поднял на меня лицо, вытирая слезы рукавом куртки.

— Я буду... — шмыгнув носом, пообещал он. — Я буду ее защищать, папа. Я больше не буду кричать.

— Вот это разговор мужчины, — я потрепал его по волосам и протянул ему чистый платок. — Вытирай слезы. Мы сейчас поднимемся обратно. Ты извинишься перед мамой, поднимешь тот пакет, который бросил, и мы выберем для тебя ту игрушку, которую ты сам захочешь. Но это в последний раз, когда я видел твою истерику. Договорились?

— Договорились, — серьезно кивнул сын, забирая платок.

Мы вышли из машины. Матье шел рядом, уже не пытаясь капризничать, а его маленькая ладонь крепко держалась за мою. Этот урок дался ему нелегко, но я знал, что только так закаляется характер настоящего мужчины Деверо.

(От лица Давины)

Я ждала своих мужчин у центрального фонтана на первом этаже торгового центра, то и дело поглядывая на часы и мягко поглаживая живот. Прошло около двадцати минут, когда на эскалаторе показались две до боли знакомые фигуры.

Они шли рука об руку. Люсьен — всё такой же уверенный, статный и спокойный, и Матье — с немного припухшими красными глазками, но уже совершенно притихший и послушный. В свободной руке сын бережно нёс тот самый лавандовый пакет, который ещё полчаса назад в слезах швырнул на пол.

Едва заметив меня, Матье ускорил шаг, но не побежал, а чинно подошёл ближе и остановился прямо передо мной, преданно заглядывая снизу вверх.

— Мама, — тихо и очень серьёзно произнёс наш четырёхлетний упрямец, протягивая мне пакет. — Прости меня, пожалуйста. Я больше никогда не буду бросать вещи сестрёнки. И кричать на тебя тоже не буду. Я... я буду хорошим старшим братом.

Моё материнское сердце окончательно растаяло. Я присела перед ним, бережно забрала пакет и крепко обняла своего маленького защитника, вдыхая родной запах его волос.

— Я прощаю тебя, мой хороший, — прошептала я, целуя его в тёплую щёку. — Мы с папой тебя очень-очень любим. Помни об этом, ладно?

Матье активно закивал, а затем с надеждой посмотрел на Люсьена. Муж подошёл ближе, его суровое лицо заметно смягчилось, а в уголках губ затаилась тёплая улыбка. Он положил свою широкую ладонь мне на плечо и слегка прижал к себе.

— Ну что, инцидент исчерпан, — констатировал Люсьен своим низким, бархатным голосом. — А раз так, то по нашему мужскому договору пришло время для награды. Кто-то, кажется, очень хотел мороженого?

— Да! — глаза Матье мгновенно засияли прежним весёлым азартом. — Самого большого! С клубникой и шоколадной крошкой!

Мы поднялись на верхний этаж, где располагалось уютное открытое кафе-мороженое с панорамным видом на оживлённый Париж. Люсьен выбрал самый дальний, скрытый от посторонних глаз столик у огромного окна.

Через несколько минут перед нами появились наши заказы:

Матье получил огромную вазочку с тремя разноцветными шариками — клубничным, фисташковым и ванильным, щедро политыми карамелью и украшенными вафельным рожком в виде веера.
Мне принесли классический лимонный сорбет, кислинка которого сейчас идеально спасала от лёгких капризов беременности.
Люсьен остался верен себе — ограничился чашкой крепкого двойного эспрессо и порцией горького шоколадного мороженого.

Матье уплетал своё лакомство с таким упоением, что уже через минуту его нос и щёки были забавно измазаны розовой клубничной глазурью. Он оживлённо болтал ножками под столом, полностью позабыв о недавней буре.

— Папа, а когда сестричка родится, мы тоже пойдём есть мороженое? — спросил сын, зачерпывая ложкой тающий фисташковый шарик. — Ей ведь ещё нельзя будет такое холодное, да?

— Первое время нельзя, чемпион, — усмехнулся Люсьен, делая глоток кофе. — Ей нужно будет только мамино молоко. А вот когда она подрастёт — ты сам приведёшь её сюда и выберешь для неё самый вкусный рожок. Договорились?

— Договорились! — гордо кивнул Матье. — Я выберу ей розовое. Девочки ведь любят розовое. А себе возьму синее!

Я смотрела на своих мужчин через стекло панорамного окна, в котором отражались блики парижского солнца, и чувствовала, как меня наполняет абсолютное, звенящее счастье. Трудные моменты, капризы и детская ревность — всё это было лишь частью нашего пути. Главное, что Люсьен умел находить нужные слова, оставаясь для нашего сына непререкаемым авторитетом и любящим отцом. Наша маленькая лавандовая крепость выдержала ещё один шторм, став только крепче.

(От лица Люсьена)

Когда с мороженым было покончено, а личико Матье наконец-то отмыли от клубничных и фисташковых разводов, мы неспешно направились к выходу из торгового центра. Матье шёл посередине, крепко держась за наши руки, и периодически подпрыгивал, пытаясь повиснуть на них, как на качелях.

— Всё, чемпион, на сегодня лимит капризов и сладостей исчерпан, — я слегка притормозил его очередной прыжок, открывая перед Давиной тяжёлую стеклянную дверь, ведущую на парковку. — Домой. Маме нужно отдохнуть.

— И сестричке тоже! — важно добавил Матье, бросив быстрый взгляд на мамин живот. — Она, наверное, там тоже спит после торта и мороженого.

Давина ласково улыбнулась и потрепала его по щеке. Усталость действительно давала о себе знать — её шаги стали чуть медленнее, а на бледном лице залегла лёгкая тень. Беременность вторым ребёнком требовала гораздо больше сил, и я мысленно дал себе зарок перехватить сегодня вечером все домашние заботы и игры с сыном, чтобы дать Ди возможность полноценно выспаться.

Мы спустились на подземную парковку, где в полумраке тусклых ламп надёжно и грозно высился наш чёрный внедорожник. Я усадил Матье в его детское кресло, тщательно затянул ремни безопасности и проверил, плотно ли закрыта дверь. Сын уже не сопротивлялся — сытый, уставший после бурной тренировки и эмоциональной встряски в магазине, он начинал сладко зевать, прижимая к себе своего верного плюшевого осьминога Осю, которого мы предусмотрительно забрали из машины перед походом в ТЦ.

Я сел за руль, мягко завёл мощный двигатель и выехал на залитые солнцем улицы Парижа. Давина откинула сиденье чуть назад, прикрыла глаза и практически сразу уснула под тихий шелест кондиционера и мерный рокот мотора.

В салонном зеркале заднего вида я встретился взглядом с Матье. Парень боролся со сном изо всех сил, но его веки предательски тяжелели.

— Пап... — шёпотом позвал сын, стараясь не разбудить маму.

— Что, боец? — так же тихо, вполголоса отозвался я, плавно перестраиваясь в крайний ряд перед поворотом на набережную Сены.

— А когда мы приедем... мы можем пойти на задний двор? — Матье заговорщически прищурился. — Только ты и я. Ты обещал показать мне, как правильно делать финт ногами, чтобы обходить этих... как их... защитников! Я хочу на следующей тренировке забить два гола. Один для тебя, а второй — для сестрички. Ну, чтобы она знала, какой у неё сильный брат.

Я посмотрел на его серьёзную, забавную мордашку в зеркале. Вся давешняя ревность и обида полностью растворились в его детской, чистой душе, уступив место новому чувству — ответственности старшего брата. И пусть он ещё совсем мал, в его груди уже билось благородное сердце мужчины Деверо.

— Обязательно пойдём, чемпион, — хрипло улыбнулся я, чувствуя, как внутри разливается тёплая отцовская гордость. — Покажу тебе секретный приём. Будешь лучшим нападающим в академии. А теперь засыпай. Нам ещё ехать полчаса.

Матье довольно угукнул, поудобнее перехватил своего осьминога, закрыл глаза и через минуту уже мирно сопел, убаюканный дорогой.

Я аккуратно положил ладонь на руку Давины, которая спокойно спала на соседнем сиденье. Наша крепость была под надёжной защитой. И пока мы были вместе, никакие бури не могли нарушить покой нашего дома.

Дорога до виллы пролетела незаметно. Матье спал так крепко, что мне пришлось бережно перенести его из машины прямо в спальню, даже не разбудив. Давина, сонная и слегка уставшая, тихо поднялась следом за мной.

Вечером, когда в доме воцарилась блаженная тишина, я заварил для Ди её любимый травяной чай и принёс его в спальню. Она сидела на просторной кровати, обложившись мягкими подушками, и задумчиво перелистывала каталог детской мебели. Я сел на край постели, мягко забрал у неё планшет и притянул к себе, укладывая её голову себе на плечо. Моя ладонь привычно накрыла её тёплый, округлившийся живот, под которым едва ощутимо толкалась наша маленькая принцесса.

— Ди, нам нужно поговорить о том, что будет дальше, — тихо произнёс я, вдыхая тонкий аромат лавандового мыла от её кожи. — До родов осталось чуть больше двух месяцев. В Париже начинается самый душный и суетливый сезон, а клиника, которую мы выбрали, хоть и лучшая, но эта городская суета меня утомляет. И тебя тоже.

Давина удивленно приподняла голову, заглядывая мне в глаза.
— Люсьен? О чём ты? Хочешь перевезти меня за город?

— Я хочу, чтобы мы уехали на юг, — прямо ответил я, мягко поглаживая её по плечу. — В Прованс, на нашу виллу в Грасе. Там сейчас идеальный мягкий климат, чистейший воздух и лавандовые поля, которые ты так любишь. Никакого шума, никаких назойливых репортеров и деловых встреч. Только ты, я, Матье и наша малышка.

Давина на секунду замерла, обдумывая моё предложение. В её глазах промелькнула мечтательная искорка, но затем на лице отразилось лёгкое беспокойство.

— Люсьен, это звучит как сказка... Но как же роды? Мой врач здесь, в Париже. А вдруг что-то пойдёт не так? Дорога, клиника...

Я предвидел этот вопрос и лишь снисходительно улыбнулся, целуя её в висок. Разве мог Ледяной Лев упустить из виду безопасность своей семьи?

— Всё уже решено и организовано, моя хорошая, — спокойно ответил я, развеивая её страхи. — Я уже связался с лучшим частным перинатальным центром в Ницце — это всего в получасе езды от нашей виллы. Твой парижский доктор лично передаст им всю карту, а если потребуется — я организую его прилёт на юг к моменту родов. Мы перевезём туда всё необходимое заранее. Мы снимем целый этаж, если понадобится, чтобы никто не посмел нарушить твой покой.

Давина облегченно вздохнула, и на её губах расцвела та самая нежная, тёплая улыбка, ради которой я был готов перевернуть весь мир.

— Ты сумасшедший, Деверо, — прошептала она, обвивая руками мою шею и прижимаясь ближе. — Но самый лучший. Рожать среди лавандовых полей... под шум ветра и запах юга. Это действительно звучит прекрасно.

— А для Матье там будет настоящее раздолье, — добавил я, усмехнувшись. — Огромный газон, где мы сможем пинать мяч часами, и бассейн. На юге он быстро забудет о своих капризах. Завтра же я дам поручение подготовить дом к нашему приезду. Мы уезжаем в конце недели, Ди. Наш лавандовый берег ждёт свою маленькую принцессу.