Эпилог

От автора

Март в Москве никогда не отличался милосердием. Он не прощает ошибок, не греет надеждой и не дает шанса на передышку. В этот вечер город задыхался в тисках ледяной сырости. Колючий ветер, пропитанный влагой Москва-реки, швырял пригоршни мокрого, тяжелого снега в лобовое стекло черного неприметного внедорожника. Автомобиль замер в густой тени старых лип, прямо напротив парадного входа элитной клиники «Авангард». Двигатель работал едва слышно, выпуская из выхлопной трубы сизые клубы пара, которые тут же растворялись в сумерках.

Внутри салона царил полумрак, разбавляемый лишь тусклым светом приборной панели. Никита Беркут сидел неподвижно, его пальцы в кожаных перчатках сжали руль с такой силой, что кожа на костяшках побелела и натянулась до предела. Его взгляд, холодный, пустой и острый, как скальпель хирурга, был неотрывно прикован к ярко освещенному порталу клиники.

Там, за бронированным стеклом и двойным кольцом охраны, разворачивалось то, что обычные люди привыкли называть абсолютным счастьем.

Двери распахнулись, выпуская наружу поток тепла и радостных голосов. Первым шел Артем Волков. Он выглядел так, будто только что скупил все акции этого мира и в придачу получил саму жизнь. Его походка была уверенной, властной, но руки... руки бережно, с невероятной осторожностью прижимали к груди два мягких свертка. В этом жесте было столько первобытной защиты, что Никите на секунду стало тошно.

Рядом шла Алина. Она казалась хрупкой, бледной после операции, но её глаза... они светились таким внутренним светом, который пробивал даже мартовскую мглу. Вокруг них кипела жизнь. Громкий, вечно жестикулирующий Дима что-то выкрикивал, Лиза сияла ярче операционных ламп, Макс серьезно кивал охране. Даже итальянцы Риццони, эти заносчивые короли юга, стояли здесь, на холодном московском ветру, разделяя этот триумф. Смех, гигантские охапки роз, вспышки фотокамер, хлопанье дверей дорогих лимузинов — это была целая империя, выстроенная на фундаменте любви, преданности и крови.

Никита смотрел на них, и внутри него медленно, слой за слоем, осыпался пепел. В груди зияла черная дыра, которую не под силу затянуть ни времени, ни деньгам.

— Счастливы, значит... — прошептал он, и его голос, сорвавшись на хрип, заполнил тесное пространство машины. — Ну, празднуйте. Смейтесь. Пока можете. Глотайте этот воздух, пока он не превратился в яд.

У него тоже могла быть такая жизнь. У него должна была быть семья, дом, крики детей по утрам и тихие вечера. Но его реальность была иной. Его близкие больше не смеялись. Они гнили в сырой, равнодушной итальянской земле, превратившись в холодные строчки на мраморных надгробиях. И виноват в этом был человек, который сейчас улыбался, целуя жену в висок на пороге клиники.

Дверь «Авангарда» снова приоткрылась, на этот раз почти незаметно. Из бокового выхода выскользнула невзрачная фигура в сером пуховике. Женщина несла небольшой сверток, прижимая его к себе с какой-то механической, заученной осторожностью. Она воровато огляделась по сторонам, втянула голову в плечи и, почти сливаясь с серыми стенами здания, поспешила к машине Никиты.

Она юркнула на заднее сиденье так быстро, будто за ней гнались все гончие ада. В салоне мгновенно запахло дешевой парфюмерией, потом и тем самым специфическим запахом больничных коридоров, который невозможно выветрить. Она торопливо уложила ребенка в специальное детское кресло, заранее установленное за плотной тонировкой.

— Тебя никто не видел? — Никита не обернулся. Его голос звучал ровно, как гул работающего трансформатора.

— Нет... нет, Алексей Андреевич, — быстро заговорила женщина, судорожно поправляя сбившийся платок. Её голос дрожал, выдавая панический страх.

Никита на секунду прикрыл глаза. К новому имени — Егоров Алексей Андреевич — он привыкал долго. Оно было как чужой костюм с чужого плеча: жало в пройме, жало в талии. Но теперь оно стало его кожей. Теперь Никиты Беркута официально не существовало ни в одной базе мира. Был только этот человек, живущий в тени.

— Всё прошло по плану? — он наконец повернул голову, взглянув на неё через зеркало заднего вида. Его глаза в полумраке казались двумя бездонными колодцами.

— Да. Всё, как вы и заказывали. Егоров Е.А. по всем документам. Мальчик здоровый, крепкий. Спокойный очень... почти не плачет.

Никита молча вытащил из бардачка тяжелый, пухлый конверт, обмотанный тугой банковской резинкой. Он протянул его назад, даже не удостоив женщину взглядом.

— Здесь всё. Сумма больше, чем мы договаривались. За тишину.

Она жадно схватила деньги, её пальцы задрожали так сильно, что резинка лопнула. Она быстро заглянула внутрь, и её глаза расширились, когда она увидела плотные пачки крупных купюр. Это было больше, чем она могла заработать за всю жизнь медсестрой в этом пафосном заведении.

— Ох... Спасибо! Спасибо большое, Алексей Андреевич. С вами действительно приятно иметь дело. Вы такой щедрый человек...

— Послушай меня внимательно, — Никита резко перебил её, и его тон стал ледяным, заставив женщину вжаться в сиденье. — Сейчас ты выходишь из этой машины. С этой секунды ты забываешь дорогу к «Авангарду». Ты забываешь моё лицо, мой голос и марку этого автомобиля. Ты забываешь, что этот ребенок вообще когда-либо существовал в природе. Если я услышу хоть слово, хоть тень намека на то, что произошло в ту ночь в операционной... ты отправишься следом за своей совестью. А я найду тебя в любой точке этого мира. Ты меня поняла?

— Конечно! Я всё понимаю! — она закивала, прижимая конверт к груди так, словно это был щит. — Ни звука. Я уезжаю из города сегодня же ночью. Билеты уже на руках.

Она не стала рассказывать ему правду. Страх был велик, но жадность оказалась сильнее. Она не рассказала, как в ту решающую ночь, замирая от каждого шороха, наблюдала через узкую щелку в двери какой-то комнаты за Алиной Волковой. Она хотела посмотреть на ребенка, который очень был похож на Волкова, но услышала шорох и спряталась. Она видела, как Алина, пошатываясь от боли, дошла до блока кювезов. Видела, как она замерла перед третьим боксом. Видела, как мать Волкова долго, почти мучительно вглядывалась в лицо «Егорова». Женщина видела, как на лице Алины отразилось узнавание, сменившееся первобытным ужасом. Медсестра тогда едва дышала, вцепившись ногтями в дверной косяк, молясь только об одном: чтобы Алина не закричала, чтобы не вызвала охрану прямо сейчас.

Но Алина ушла. Она выбрала молчание, возможно, списав всё на бред после наркоза. А медсестра, чье будущее теперь лежало в этом конверте, решила, что лишняя информация только усложнит жизнь её «благодетелю». Зачем говорить о подозрениях матери, если сделка уже закрыта? Правда не стоит столько, сколько эти пачки денег.

— Уходи, — бросил Никита.

Женщина выскочила из машины, едва не споткнувшись на скользком асфальте, и почти бегом скрылась в пелене снега.

Никита остался в звенящей тишине. С заднего сиденья донеслось тихое, еле слышное кряхтение. Он медленно, преодолевая странное сопротивление в груди, обернулся и посмотрел на младенца. Мальчик спал, чуть приоткрыв крошечный рот. Сходство было не просто заметным — оно было пугающим. Те же линии лба, те же очертания подбородка, та самая тяжелая «волковская» порода, которая была видна даже в этом беззащитном комочке плоти.

— Егоров Евгений Алексеевич. — произнес Никита, пробуя имя на вкус, как изысканный яд. — Твои настоящие родители там, за бронированным стеклом, сейчас открывают шампанское. Они обнимают других детей и думают, что победили. Они думают, что их мир наконец-то в безопасности, а все долги выплачены.

Он перевел взгляд на внедорожник Волковых. Кортеж медленно тронулся с места. Огни их фар удалялись.

Никита плавно вывел машину из тени лип и поехал следом, но на первом же крупном перекрестке, где дороги расходились, он резко вывернул руль в противоположную сторону.

— Они подарили мне абсолютную пустоту, — Никита посмотрел в зеркало на ребенка, который во сне дернул крошечной ручкой, словно пытаясь за что-то ухватиться. — А я подарю им ожидание. Ты — моя идеальная месть, Волков. Ты — та бомба замедленного действия, которую ты сам же и создал. Ты — то, что однажды разрушит твой стерильный особняк до самого основания.

Мальчик вздохнул. Никита до упора нажал на педаль газа. Черный внедорожник растворился в серой московской хмари, унося в неизвестность главную тайну семьи Волковых.

КОНЕЦ этой главы был написан не чернилами. Он был написан старой кровью и той оглушительной тишиной, которая всегда предшествует самому страшному взрыву. Но это была уже совсем другая история — история мести, которая только начала свой отсчет...

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...