Глава 28

Артём

Прошла неделя с того вечера в «Сити», когда Алина едва не пришпибила меня ножом для масла. Мы вернулись в особняк, но жизнь превратилась в сплошной затяжной бой. Здание в Сити разнесли профессионально — эксперты до сих пор разгребали бетонную крошку, пытаясь понять, чья это была взрывчатка. Беркуты обнаглели в край, подминая под себя наши логистические узлы.

Но дома... дома всё было иначе. Каждый вечер она меняла мне повязку. Её холодные пальцы касались моей кожи, и я видел, как она закусывает губу, стараясь делать всё идеально. Хирургическая точность и ледяная ненависть в глазах. Мне это нравилось. Наркотически нравилось. Мы стали ближе, чем я мог себе позволить. Иногда, в тишине спальни, я ловил себя на том, что рассказываю ей вещи, которые должен был унести в могилу. О детстве, о семье, о том, как впервые нажал на курок.

Она слушала. Молчала и слушала. А потом говорила: «Ты всё равно чудовище, Артем». И я верил ей.

Сегодня всё это осталось за порогом.

— Громов, левый фланг. Макс, бери ребят и заходите с крыши. Глеб — со мной, — я передернул затвор «Стечкина», чувствуя, как холод стали передается ладоням.

Мы стояли в промзоне. Склад Беркутов — огромная бетонная коробка, набитая их оружием и товаром. Гнилое место, которое сегодня должно было взлететь на воздух.

— Артем, они нас ждут. На вышках снайперы, — Глеб прижал рацию к губам.

— Значит, сделаем так, чтобы они пожалели об ожиданиях. Громов!

— Готов, — коротко отозвался Громов.

Грохнуло. Первая граната разнесла ворота в щепки. Огненный гриб на мгновение осветил наши лица.

— Вперед! — рявкнул я.

Мы рванули в дым. Грязь, запах гари и свист пуль. Сверху, со второго яруса, посыпалось стекло — это Макс и его группа ввалились через окна, поливая всё внизу огнем. Люди Беркута падали с мостков, как подкошенные. Один, в дорогом костюме, нелепо взмахнул руками и рухнул прямо на бетон, выбив фонтан пыли.

В кармане завибрировал телефон. Я выругался, вжимаясь в бетонную колонну, пока мимо пролетала очередь из «Узи».

— Чисто! — крикнул Глеб, укладывая очередного противника.

Я выхватил телефон. Алина.

— Занят! — бросил я и сбросил вызов.

Снова вибрация. Снова она. Да что ж такое?

Я выстрелил дважды в сторону тени за ящиками. Тень затихла. Выхватил вторую гранату, выдернул чеку и отправил её в сторону офисных помещений. Грохот перепонки едва не лопнули.

Телефон разрывался. Я прижался спиной к ящику, вытирая пот и копоть со лба.

— Говори быстро! — рявкнул я в трубку, перекрывая шум стрельбы.

— Артем, мне нужно в клинику, — её голос звучал на удивление твердо, несмотря на мой тон. — Сейчас.

— Какая клиника, Алина?! Ты с ума сошла? Я в центре перестрелки!

— Мне плевать, где ты! У меня сегодня операция. Соня. Ей пять лет, у нее порок сердца. Если я не приеду, она умрет на столе у ассистентов.

— Нет, — я выстрелил в выскочившего из-за угла боевика. — Ты никуда не едешь.

— Артем, это ребенок!

— Это твоя безопасность! — я сорвался на крик. — Ты понимаешь, что Беркуты охотятся за тобой? Если ты выйдешь за ворота без моего конвоя, тебя по частям собирать будут!

— Артем, пожалуйста... — в её голосе послышались слезы, которые она так старательно скрывала всю неделю.

— Слушай меня сюда, Волкова! — я перезарядил обойму, чувствуя, как ярость затапливает мозг. — Ты сидишь в особняке под замком. Глеб сейчас не с тобой, я здесь. Охранять тебя некому. Я запрещаю тебе выходить. Поняла?

— Ты не можешь... ты не имеешь права решать, кому жить, а кому умирать! Я могу поехать с Мишей и Славой!

— Имею! — я высунулся из-за укрытия и дал очередь по вышкам. — Соня подождет другого врача. А ты — моя жена. И ни за что, не отпущу тебя с ними. Ты останешься живой. Всё!

— Ненавижу тебя, Волков! — закричала она в трубку так, что у меня зазвенело в ухе. — Ненавижу!

— А вот это мне уже нравится, — я усмехнулся, чувствуя, как адреналин мешается с горечью. — В твоем истинном духе, Алина. Сиди дома.

Я сбросил вызов и швырнул телефон в карман.

— Добиваем их! Живых не брать! — мой голос сорвался на рык.

Мы двинулись вглубь склада. С крыш летели тела, пули рикошетили от металла, а в голове всё еще звучал её голос. Я знал, что когда вернусь, она посмотрит на меня так, будто я лично убил ту девочку. Но мне было плевать. Я был Вороном. И я не собирался терять свою единственную слабость ради чужой жизни.

Наша цель — подорвать этот склад так, чтобы от него ничего не осталось. И у нас получилось. Крыша начала обваливаться, люди Беркута были мертвы, мы уничтожили все живое в этом месте.

Склад догорал за спиной, выплевывая в черное небо искры и жирный удушливый дым. Мы закончили. Громов, тяжело дыша, вытирал окровавленный нож о штанину, а Макс поджигал фитиль у цистерны. Секунда — и всё это превратится в пепел.

— Всё, Тём. Зачистили. У Беркутов минус база, — Громов сплюнул густую кровь на бетон и посмотрел на меня. — Куда теперь? В клуб?

Я не ответил. Перед глазами стояла не гора трупов и не торжество победы, а искаженное лицо Алины. Её голос, сорвавшийся на крик в трубке: «Ты не имеешь права решать, кому жить!». Этот крик бил по вискам сильнее, чем грохот разрывов. Я посмотрел на свои ладони — сбитые костяшки, под ногтями черная сукровица. Я был в своей стихии, среди огня и смерти, но внутри почему-то жгло сильнее, чем от ожога.

— Глеб, Макс, забирайте парней и уходите лесами. Приберите тут всё, — бросил я, уже на ходу доставая ключи.

Я прыгнул в свою БМВ, рванул с места так, что шины взвизгнули по гравию, вырывая куски земли. В голове пульсировала одна-единственная мысль, как назойливый метроном. Операция. Соня. Пять лет.

Вместо того чтобы ехать домой и смывать с себя запах пороха, я выжал газ в пол, направляя машину в сторону «Авангарда». Мне нужно было увидеть это самому. Понять, ради чего она так отчаянно рисковала, бросая вызов мне, моему слову и ее безопасности. Из-за чего она готова была шагнуть под пули Беркутов.

В клинике меня узнали сразу. Охрана на входе, завидев мой оскал и перепачканное сажей лицо, молча расступилась. Я шел по стерильно-белым коридорам, и мой вид — порванная на плече рубашка, копоть на скулах и тяжелый, волчий взгляд — заставлял медсестер вжиматься в стены. Я был здесь чужаком. Смертью, пришедшей в храм жизни.

У входа в операционный блок я замедлил шаг. У окна стояла женщина в дешевом поношенном платье. Её плечи мелко дрожали, она едва держалась на ногах, закрывая лицо руками. Рядом хлопотала медсестра, пытаясь напоить её водой.

— А если Алина Игоревна не приедет? — донесся до меня хриплый, надломленный шепот матери. — Если она не успеет... мне придется ее хоронить? Прямо в этом платье, которое мы на день рождения купили?

— Тише, тише, — медсестра погладила её по руке. — Доктор обещала. Вы же знаете её. Она приедет. Она никогда не бросает своих маленьких пациентов. Она не бросит Соню.

Я прошел мимо них, чеканя каждый шаг. В груди что-то неприятно, болезненно кольнуло. Обещала. Она всегда приезжает. Она была для этих людей последним оплотом надежды, а я... я запер её в золотой клетке, потому что мне так было удобнее.

Палата номер шесть. Дверь была приоткрыта. Я заглянул внутрь. На фоне белоснежных простыней лежало крошечное создание. Тонкие, почти прозрачные руки в катетерах, бледная, восковая кожа и огромные глаза, которые казались неестественно большими на исхудавшем лице.

Я вошел. Соня повернула голову, вглядываясь в меня без страха, лишь с детским любопытством.

— А где мама? — её голос был похож на шелест сухой травы.

— Мама в коридоре, скоро придет, — я присел на край стула, чувствуя себя огромным, грязным зверем в этой чистой кукольной комнате.

— У меня сердечко болит, — Соня положила крохотную ладошку на грудь. — Сильно-сильно. Врачи думали, я сплю, а я слышала... они говорили, что я не доживу до утра. Что всё зря.

Я молчал, сжимая челюсти так, что зубы скрипнули. Я видел сотни смертей, я сам раздавал их направо и налево, но смотреть в глаза пятилетнему ребенку, который знает свой приговор, было невыносимо. Это была другая война. И здесь моё оружие было бесполезно.

— Но доктор Алина Игоревна сказала, что обязательно мне поможет, — Соня вдруг слабо, одними уголками губ улыбнулась. — Она хорошая. Очень-очень. Вы ведь её знаете, да?

Я сглотнул тугой ком в горле.
— Знаю... — выдавил я.

— Она красивая, правда? Как принцесса из сказки. Она сказала, что спасет моё сердечко.

— Да, Соня. Она самая красивая. И самая сильная.

Я резко встал, чувствуя, что воздух в палате закончился. Мне стало душно от осознания собственной ничтожности в этот момент. Вылетев из больницы, я прыгнул в машину. Врубил мотор и погнал к особняку, игнорируя светофоры, встречки и здравый смысл. Стрелка спидометра замерла на отметке двести тридцать. Город слился в одну серую полосу.

Когда я ворвался в дом, Алина была в гостиной. Она сидела в кресле, сгорбившись, глядя в одну точку на ковре. Глаза красные, опухшие от слез, лицо — как безжизненная мраморная маска. Улышав мои шаги, она медленно, с трудом поднялась, опираясь на подлокотник.

— Пришел насладиться? — её голос был пропитан ядом и бесконечным отчаянием. — Посмотрел, как горит очередной склад? Я тебя ненавижу, Волков. Слышишь? Всем сердцем, которое ты пытаешься выжечь. Ты монстр. Кусок льда, в котором нет ни капли человеческого!

Я шел прямо на неё, не сбавляя темпа, чувствуя, как внутри всё клокочет от смеси ярости и странной, новой решимости.

— Я хочу развода, Артем! Слышишь? Прямо сейчас! Я не буду больше частью твоего кровавого цирка! Я не хочу жить с убийцей, который...

— Собирайся, — перебил я её, резко хватая за плечи и заставляя смотреть на меня.

Она замерла, вглядываясь в моё лицо, перемазанное гарью и кровью врагов. В её глазах плескался ужас, смешанный с непониманием.

— Что ты сказал?

— Ты едешь на операцию. Прямо сейчас.

Алина моргнула, её ресницы затрепетали. Она смотрела на меня так, будто я заговорил на чужом языке. Губы её дрогнули.

— Ты... ты издеваешься? Очередная проверка? Ты же сказал — нет!

— У тебя операция, доктор. Ты обещала ребенку. А Волковы всегда держат слово, даже если его за нас дала женщина.

— Что изменилось, Артем? — она всё еще не верила, ища в моем взгляде подвох. — Ты только что орал, что я под замком! С чего вдруг такая щедрость?

— Еще одно слово, еще один вопрос — и я передумаю, — я развернул её в сторону лестницы, едва не подталкивая. — У тебя ровно десять минут на сборы. Выбрось свои сопли. Ты врач или кто?

Алина сорвалась с места. Она не шла — она летела, перепрыгивая через ступеньки, направляясь на второй этаж. Я смотрел ей вслед и чувствовал, как бетонная плита, давившая на грудь последний час, начинает медленно сдвигаться.

— Я сама! — крикнула она сверху. — Мне нужно взять сумку!

Я вышел на крыльцо и закурил, глядя на темные деревья в саду. В голове крутился голос Сони. «Самая красивая».

Через семь минут Алина буквально вылетела из дверей. Волосы уже собраны в тугой, деловой пучок, на лице — никакой косметики, только лихорадочный блеск в глазах. Она была в своем рабочем костюме, накинув сверху пиджак. Теперь передо мной была не запуганная жена мафиози, а хирург, готовый к бою.

— Я готова! Едем! Где Глеб? — она оглянулась, ища машины сопровождения.

— Глеба не будет, — я затушил сигарету о перила и направился к БМВ. — Поедем на моей.

— Без охраны? Ты с ума сошел? — она замерла на полпути к машине. — А если Беркуты? Ты сам говорил, что это опасно!

— Я сам тебя повезу, Алина. Я один стою десятерых таких, как Глеб. Садись в машину, быстрее.

Я открыл ей дверь. Она запрыгнула на сиденье, прижимая к себе сумку. Я сел за руль, вдавил педаль в пол, и машина сорвалась с места, вылетая за ворота особняка.

— Почему ты передумал? — тихо спросила она, когда мы выехали на шоссе. — Ты ведь никогда не меняешь решений.

— Я заезжал в больницу, — бросил я, не отрывая взгляда от дороги.

Алина резко повернулась ко мне, её глаза расширились. — Ты... ты видел Соню?

— Видел. Она ждет тебя. Сказала, что ты принцесса. Так что не вздумай её подвести, доктор Волкова.

Она замолчала, отвернувшись к окну, но я видел в отражении стекла, как её плечи наконец расслабились. Я гнал машину сквозь ночную Москву, обходя пробки и подрезая случайных водителей. Мне было плевать на правила. Мне было плевать на возможную засаду. В этот момент я чувствовал странный, почти забытый вкус — вкус того, что я делаю что-то правильно. Не по понятиям, не по приказу отца, а просто правильно.

— Спасибо, — шепнула она так тихо, что звук почти утонул в реве мотора.

— Не за что, — отрезал я, крепче сжимая руль. — Просто сделай свою работу.

Мы летели к «Авангарду» одни. Без мигалок, без бронированных джипов сопровождения. Только я, она и её обещание маленькой девочке, которое я решил не дать ей нарушить.

Шины БМВ взвизгнули, когда я на полной скорости втиснул машину в узкое пространство прямо у главного входа «Авангарда». Я едва заглушил мотор, как дверь справа распахнулась. Алина не вышла — она вылетела из салона.

— Быстрее, Артем! У нас мало времени! — крикнула она, даже не оборачиваясь.

Я выскочил следом. Мой вид — копоть на лице, засохшая кровь на костяшках и тяжелый, хищный взгляд — разрезал стерильную тишину клиники. Алина летела по коридорам, и казалось, плитка под её ногами искрила.

— Доктор Волкова! Слава богу! — дежурная медсестра вскочила с места, её лицо озарилось искренней радостью. — Мы думали...

— Где Соня? — Алина перебила её на полуслове. Она уже сбрасывала пальто на ходу.

— В шестой, готовят к перевозке, состояние критическое. Одышка усилилась, сатурация падает.

Люди в коридорах — врачи, санитары, пациенты — начинали улыбаться, завидев её. «Доктор вернулась», «Алина Игоревна здесь». Но как только их взгляд падал на меня, застывающего за её плечом мрачной тенью, улыбки моментально гасли. Они замолкали, прижимаясь к стенам. Я чувствовал их страх кожей, но мне было плевать. Мой мир сегодня сузился до этой женщины впереди.

У палаты номер шесть стояла та самая женщина — мать Сони. Увидев Алину, она едва не рухнула на колени.

— Алина Игоревна... вы пришли...

Алина схватила её за руки, заглядывая прямо в глаза.
— Я здесь. Слышите? Всё будет хорошо. Соня — боец, и я тоже. Мы справимся.

Она обернулась к медсестре, и её голос стал похож на сталь. — Готовьте операционную. Третий блок. Кардиобригаду — на позиции. Через пять минут я вхожу.

— Но, Алина Игоревна, анестезиолог сказал...

— Мне плевать, что он сказал! — рявкнула Алина так, что даже я вздрогнул. — Живо!

Она скрылась за дверями предоперационной. Я остался в коридоре. Сел на жесткое пластиковое кресло, чувствуя, как адреналин после боя со склада начинает сменяться тупым ожиданием.

Каталку с маленькой Соней провезли мимо. Девочка была бледной, почти синей — цианоз, как говорила Алина. Тетрада Фалло. Звучало как приговор, который я не мог отменить пулей.

Я встал и пошел следом. Остановился у широкого смотрового окна. В операционной кипела жизнь. И тут вошла она.

Алина.

В голубом хирургическом костюме, в маске и шапочке, скрывающей её волосы. Руки подняты вверх, локти согнуты — ритуал, который я видел только в кино. Ей быстро надели перчатки. Она подошла к столу, где крошечное тело Сони уже начали погружать в наркоз.

— Давление? — голос Алины доносился из динамика над окном.

— Падает. Семьдесят на сорок.

— Начинаем. Скальпель.

Я прильнул к стеклу. Это не было похоже на то, что делал я. Моя работа — разрушать. Её — собирать по кускам. Она сделала первый надрез. Уверенно, без единого колебания. Кровь брызнула на салфетки, но Алина даже не моргнула.

— Зажим. Электрокоагулятор.

Прошел час. Потом второй. Я смотрел, как она работает. Это была магия. Страшная, кровавая магия. Алина командовала бригадой, как генерал на поле боя. Она латала то, что природа создала неисправным. Её руки двигались так быстро, что я едва успевал следить.

— Идем на радикальную коррекцию, — её голос был спокойным, но я видел капли пота на её лбу. — Пластика дефекта межжелудочковой перегородки.

Тишину нарушал только мерный писк мониторов. Пип. Пип. Пип. И вдруг — длинный, истошный гул.

— Остановка! — выкрикнул анестезиолог. — Асистолия!

Мир внутри операционной взорвался.

— Адреналин! — Алина не кричала, она приказывала. — Разряд! Двести пятьдесят!

Я видел, как маленькое тело вздрогнуло на столе от тока.
— Еще раз! Триста!

Ничего. Прямая линия на мониторе. Моё сердце замерло. «Не смей, Соня, — подумал я, сжимая кулаки так, что ногти вошли в ладони. — Ты обещала».

— Она не заводится, Алина Игоревна... — прошептал кто-то из ассистентов.

— Заткнись! — Алина отбросила инструменты.

То, что произошло дальше, заставило меня буквально повиснуть на раме окна. Для меня время замедлилось, превратилось в густой кисель.

Алина сделала шаг вперед. Прямо в открытую грудную клетку. Она засунула руки внутрь. Свои тонкие, нежные руки, которыми она вчера меняла мне повязки.

Она начала делать прямой массаж сердца. Внутри. Живого ребенка. Я вспомнил рассказы отца. Алина проделала тоже самое в случае с Димой...

— Давай, Соня... — шептала она, и я читал это по её маске. — Живи. Не смей уходить. Ты обещала мне вырасти. Живи!

Её плечи ходили ходуном. Она качала кровь вручную. Раз. Два. Три. Пять минут. Врачи вокруг переглядывались, в их глазах читалось «это конец». Но Алина не сдавалась. Она боролась за эту крохотную жизнь так, как я никогда не боролся за свою. Это была самая яростная битва, которую я видел в жизни. И вела её моя жена.

— Алина, уже пять минут... — начал анестезиолог.

— Еще раз адреналин! В миокард! — её голос сорвался на хрип. — Качай, Соня! Качай!

Я смотрел на это и не мог дышать. Вся её ненависть ко мне, вся её сила, вся её любовь к жизни сейчас были сконцентрированы в этих ритмичных движениях рук. Она буквально вырывала девчонку из лап смерти.

И тут... короткий всплеск на мониторе. Пип.

— Есть ритм! — выдохнул кто-то.

Пип. Пип. Пип.

Линия на экране заплясала. Кривая, слабая, но живая.

Алина замерла. Её руки всё еще были внутри, она чувствовала этот пульс своими пальцами. Она закрыла глаза на секунду, и я увидел, как её тело содрогнулось от глубокого вздоха.

— Продолжаем, — её голос снова стал ровным, хотя руки заметно дрожали, когда она вынимала их. — Зашиваем.

Она стояла над столом еще два часа. Когда погасла лампа над дверью операционной, я уже был на ногах.

Дверь распахнулась. Алина вышла медленно, стягивая маску. Лицо было белым, как мел. Она увидела меня, и её ноги подкосились. Я подхватил её, не давая упасть на грязный пол.

— Она жива? — спросил я, прижимая её к себе.

— Жива, — выдохнула Алина, закрывая глаза. — Сердце бьется. Само.

Она уткнулась лбом в мое плечо, и я почувствовал, как её слезы пропитывают мою грязную рубашку.

— Ты видела, что ты сделала? — я приподнял её лицо за подбородок. — Ты её с того света вытащила. Своими руками.

— Это моя работа, Артем, — она слабо усмехнулась, и в её глазах, кроме усталости, я впервые не увидел ненависти. Только пустоту после великого боя. — Поехали домой. Пожалуйста.

Я подхватил её на руки, как хрупкую драгоценность.
— Поехали, доктор. Поехали.

У самого выхода из операционного блока, там, где стерильная зона сменялась обычным больничным коридором, нас ждала мать Сони. Она не сидела — она стояла на коленях прямо на холодном кафеле, вцепившись пальцами в спинку пластикового стула. Ее губы беспрестанно шевелились, шепча молитву, которую она, казалось, зациклила последние несколько часов.

Когда двери с тихим шипением разъехались, и я вышел, неся Алину на руках, женщина вскинула голову. Ее лицо, серое от горя и ожидания, в один миг превратилось в маску запредельной надежды.

— Доктор... — хрипло выдохнула она, пытаясь подняться, но ноги ее не слушались. — Жива?

Я остановился. Алина в моих руках приоткрыла глаза и чуть заметно кивнула.

— Операция прошла успешно, — голос моей жены был тихим, но в этой тишине коридора он прозвучал как гром. — Сердце Сони бьется само. Она в реанимации, сейчас к ней нельзя, но она справилась.

Женщина издала звук, который не был похож на человеческий плач. Это был крик души, из которой только что вынули раскаленный штырь. Она повалилась вперед, прижимаясь лбом к моим ботинкам, и начала целовать подол штанин Алины, которые свисали у меня с рук.

— Спасибо... спасибо вам... Бог вас послал... — всхлипывала она, захлебываясь слезами. — Я буду молиться за вас каждую ночь. За ваши руки, доктор... за ваше доброе сердце. Вы спасли мою жизнь, не только ее...

Алина дернулась, пытаясь высвободиться из моих рук, чтобы обнять женщину, но я только крепче прижал ее к себе. Она была слишком слаба, чтобы стоять.

— Встаньте, — мягко сказала Алина, протягивая руку и касаясь плеча матери. — Пожалуйста, встаньте. Соне сейчас нужна сильная мама. Идите в палату, медсестра скажет, когда можно будет зайти.

Женщина поднялась, пошатываясь. Она смотрела на Алину как на святую, сошедшую с иконы. На меня она даже не взглянула — в ее мире сейчас существовала только женщина, подарившая ее дочери завтрашний день.

— Благослови вас Господь, — прошептала она напоследок, прежде чем медсестра подхватила ее под руку и увела в сторону поста.

Я двинулся к выходу. Мои шаги гулко отдавались в пустом холле. Алина молчала, уткнувшись лицом в мою шею. Я чувствовал, как ее тело бьет крупная дрожь — откат после дикого напряжения.

— Слышала? — спросил я, когда мы вышли на ночной воздух. — За тебя будут молиться.

— Лучше бы они молились за тебя, Артем, — глухо отозвалась она. — Тебе это нужнее.

— Мне уже ничего не поможет, солнце, — я донес ее до машины и осторожно усадил на пассажирское сиденье. — Но сегодня... сегодня даже я готов поверить, что в этом мире есть что-то светлое.

Я завел мотор. БМВ сорвалась с места, унося нас прочь от больничных огней. Алина почти сразу провалилась в тяжелый, беспамятный сон, а я вел машину, глядя на ее бледный профиль в свете фонарей. В эту ночь я впервые не думал о своих грязных делах, о деньгах или о власти. Я думал о том, что в моих руках только что была жизнь, которую моя жена вырвала у смерти голыми руками.

И это было мощнее любого моего выстрела.

Мой тгк: Руна Нуар и ее истории 🖤📚