58

Лев вернулся с кладбища и сел на кровать. Не включил радио. Не взял тетрадь. Просто сидел и смотрел в стену. Стена была холодная — он не проверял. Не нужно.

Он думал о Тамаре. О её руках, которые обняли его там, у могилы. Крепко. По-настоящему. Никто не обнимал его так раньше. В приёмной семье не обнимали. В детдоме — тем более. А она обняла. Как родного. Как брата. Как будто они не расставались.

Он думал о Соне. О том, как она стояла в стороне, засунув руки в карманы, и смотрела мимо. А потом спросила: «И что теперь?» И он не знал, что ответить. Он вообще редко знал, что отвечать людям. Но её голос — хриплый, резкий — остался в голове. Как три ноты. Как вопрос, на который пока нет ответа.

Он думал о фотографии. Трое детей на фоне панельной стены. «Тома, Лёва, Соня. Мы». Он держал её в руках. Настоящую. Не во сне. Не в письме. Тамара написала это. Боялась забыть. Не забыла.

Он встал. Подошёл к столу. Взял тетрадь. Открыл. Записал:

«Кладбище. Участок 47. Место 12. Я положил камень. Четвёртый. Тамара пришла. Обняла. Соня спросила: "И что теперь?" Я не знаю. Но мы нашлись. Это главное».

Закрыл тетрадь. Посмотрел на стопку писем. Одиннадцать конвертов. Двенадцатый — на дне пакета, уже прочитан. Вся история. Вся семья. Вся жизнь.

Он больше не будет их перечитывать. Они сделали своё дело. Привели его сюда. К могиле. К сёстрам. К самому себе.

Он лёг на кровать. Закрыл глаза. За окном падал снег. Гул не возвращался. Стены были холодные. И это было хорошо. Это было правильно.