ПРОЛОГ

Кухня была маленькая. Пять шагов от двери до окна. Обои в цветочек, подпаленные над плитой. Градусник за окном прикручен к раме проволокой — ещё дед прикручивал, говорил, без градусника никак.

Тамара стояла у подоконника и смотрела на улицу. Снег шёл. Ей было девять, и она знала, что если долго смотреть на снег, можно забыть, что ты на кухне.

Лев сидел на полу и катал машинку. Машинка была без колеса, но он всё равно катал. Ему было шесть, и он ещё верил, что если долго играть, папа не заметит, что ты здесь.

Соня спала в кроватке. Ей было два.

Мать мешала суп. Ложка стучала о кастрюлю — мерно, через секунду. Этот стук был единственным звуком, который Тамара любила. Еда скоро.

Отец сидел за столом.

Бутылка. Стакан. Хлеб. Руки на столе, тяжёлые, с тёмными ногтями. Он смотрел в одну точку и молчал.

Тамара знала этот взгляд. Он появлялся примерно на середине бутылки. Сначала отец говорил — громко, про работу, про начальника, про то, как его все обманывают. Потом замолкал. И тогда надо было исчезнуть. Стать меньше. Тихой. Невидимой. Но кухня была пять шагов, и исчезнуть было некуда.

— Кто? — спросил отец.

Мать перестала мешать суп. Ложка замерла. Тишина стала другой — звонкой, как перед грозой.

Тамара не оборачивалась. Она смотрела на снег. Снежинка прилипла к стеклу. Если смотреть на неё, можно ничего не слышать.

— Я спрашиваю, — сказал отец громче. — Тарелка. Кто разбил?

Тарелка. Утром. Мать мыла посуду, тарелка выскользнула из мокрых рук. Никто не разбивал. Просто выскользнула. Но отец не спрашивал утром. Он спрашивал сейчас.

Лев перестал катать машинку. Тамара видела его отражение в стекле — он замер, вжал голову в плечи, стал похож на маленького нахохленного воробья. Сейчас заплачет.

— Я, — сказала Тамара.

Она обернулась. Посмотрела на отца. Его глаза были мутные, но фокус держали. Он смотрел на неё. Она — на него.

— Иди сюда.

Тамара пошла. Четыре шага от окна до стола. Половица скрипнула. Лев всхлипнул.

Отец взял её за руку. Не сильно. Почти спокойно. Поднёс ладонь к плите. Конфорка была красная. Та, которую мать забыла выключить после супа. Или не забыла — просто не успела.

— Не подходи, — сказал отец. — К плите. Никогда. Поняла?

Тамара не ответила. Она смотрела на свою руку. На то, как кожа меняет цвет. Это было не больно. Боль пришла позже.

Лев закричал. Соня проснулась и заплакала. Мать стояла у кастрюли и молчала.

Запах.

Тамара запомнила только одно: как Лев сорвался с места и вцепился в отцовскую руку. Маленький, шесть лет, он бил отца кулаками по ноге и кричал: «Отпусти её, отпусти!»

Отец отпустил. Не из-за Льва. Просто устал. Откинулся на стуле и закрыл глаза.

Тамара взяла Льва за плечи и отвела к окну. Соня плакала. Мать снова мешала суп, будто ничего и не было. Все равно. Ей всегда было все равно.

На улице шёл снег. Градусник показывал минус двадцать.

Через полгода детей изъяли.