34

Тамара пришла в соседний двор, когда уже стемнело.

Она встала у панельной стены, в тени, и смотрела на окна. Третий этаж. Люда сказала — странный человек, не смотрит в глаза. Может, Смирнов. Может, нет. В окнах горел свет. В одном — жёлтый, тусклый. В другом — синий, от телевизора. Обычный дом. Обычные люди.

Она не пошла в подъезд.

Зачем? Двадцать лет прошло. У него своя жизнь. Может, жена, дети. Может, работа. Может, он вообще не помнит, что у него была сестра. Что их было трое. Что она обещала найти его и не нашла.

Она сунула руки в карманы. Фотография лежала там же — трое детей у панельной стены. «Тома, Лёва, Соня. Мы». Это было давно. Сейчас они не «мы». Сейчас они — чужие люди с общей фамилией, которую один из них уже не носит. У них своя жизнь. У неё — своя. У неё — четыре года колонии, сорок семь точек на руке, комната у Зины, смена в столовой. Что она ему скажет? «Здравствуй, я твоя сестра. Я убила человека. Я сидела. Я не нашла тебя раньше, потому что не искала». И он посмотрит на неё — может, теми же глазами, что в детстве. А может, чужими, пустыми. И что тогда? Она испортит ему жизнь. Ворвётся в неё, как тогда, в детстве, когда её увезли первой. Она всегда была первой. И всегда уходила.

Тамара развернулась и пошла прочь.

— Девушка!

Она остановилась. Обернулась нехотя.

У подъезда стояла старуха. Маленькая, в тяжёлом пальто и платке, с палкой в руке. Та самая, что вечно выносила мусор.

— Потерялась? — спросила старуха. — Я смотрю — стоишь, на окна глядишь. Может, помочь?

— Нет. Я просто... проходила мимо.

— Ну-ну. — Старуха оперлась на палку. — Тут многие ходят. Кто-то к родне, кто-то просто так. А ты вроде не местная.

— Местная. В соседнем дворе живу. У Зинаиды.

— У Зинки? Знаю. Хорошая баба. Порядок любит. А ты чего здесь? Родня у тебя тут?

Тамара помолчала.

— Может, и родня. Только я не уверена.

— А чего гадать? Пойди и узнай. Чего стоять-то? Я вон всю жизнь в этом доме. Всех знаю. Кого ищешь?

— Брата. Только я не знаю, как он сейчас выглядит. И какую фамилию носит.

Старуха покачала головой.

— Фамилия — дело наживное. Главное — кровь. Кровь не обманет. Ты стучи. Если твой — откроет. Если нет — извинишься и уйдёшь. Чего бояться?

— Я не боюсь. Просто... Может, у него всё хорошо. Без меня.

— Может, и хорошо. А может, и нет. Пока не спросишь — не узнаешь. Порядок такой.

Тамара усмехнулась.

— У вас на всё порядок?

— А как же. Без порядка — хаос. У меня покойная сестра, Нина, всё порядок любила. Письма по датам раскладывала, бумажки по папкам. А я всё выбросила. Не могу чужое хранить. Чужая память — она тяжелее своей.

Тамара кивнула. Старуха поправила платок.

— Ладно, пойду. Холодно. А ты решайся. Чего стоять? Жизнь-то идёт.

Она повернулась и застучала палкой к подъезду. Тамара осталась одна. Снег падал. Окна горели. Третий этаж. Она посмотрела ещё раз и пошла домой. Не сегодня. Может, завтра. Может, никогда. Но она хотя бы стояла здесь. Хотя бы смотрела на окна. Хотя бы думала о том, что сказать. Это уже больше, чем вчера. Это уже шаг. Маленький. Но шаг.