49

Двенадцатое письмо он нашёл не сразу.

Оно лежало на дне пакета — маленькое, смятое, прилипшее к стенке. Все эти недели оно пролежало там, пока он читал остальные. Он вытащил его. Расправил. Почерк тот же — мелкий, с наклоном влево.

«Здравствуй, Нина. Это последнее письмо. Я больше не буду писать. Ты не отвечаешь, да и я уже не в силах. Кстати. Я узнал всё, что мог. Был в архиве, в библиотеке, говорил с людьми. И знаешь — я нашёл его. Отца. Он умер в шестнадцатом году. Похоронен на городском кладбище. Участок сорок семь. Место двенадцать. Я съездил туда. Простой памятник. Ни цветов, ни лампадки. Я постоял, положил камень. И ушёл. Не знаю, придут ли когда-нибудь его дети. Может быть, они даже не знают, где он. Может быть, и не хотят знать. Но я сделал что мог. Прощай, Нина. Спасибо, что слушала».

Лев сидел и смотрел на листок.

Отец тех детей. Старшей, которая не плакала. Среднего, который смотрел в одну точку. Младшей, которая не умела говорить. Он умер. Похоронен на окраине. Автор письма был там. Положил камень. Ушёл.

А дети? Пришли ли они? Знают ли они? Может быть, кто-то из них уже стоял у этой могилы. Может быть, нет. Может быть, они ходят где-то рядом, не зная, что отец здесь. Что можно прийти. Что можно положить камень.

Лев встал. Прошёлся по комнате. Тишина стала густой. Стены были холодные — это хорошо. Но внутри поднимался гул. Тихий, как шёпот. Он приложил ладонь к стене. Холодная. Но гул шёл не из стены. Гул шёл изнутри.

Он должен пойти туда. Не потому что это его отец — он не думал об этом. Просто чтобы проверить. Пришли ли дети? Лежат ли камни на могиле? Или только один — тот, что положил автор письма?

Стены молчали, но он чувствовал: они согласны. Они говорят — иди. Проверь. Узнай. Это важно. Это необходимо. Это то, ради чего он читал все эти письма.

Он открыл тумбочку. Таблетки лежали на месте. Он не принял. Закрыл. Оделся. Вышел в подъезд. Спустился. Во дворе было пусто. Только снег. Только фонарь. Только птицы — он не считал.

Он пойдёт. Не сейчас.