21

Седьмое письмо он достал утром. Радио молчало вторые сутки. Лев не включал его. В тишине было хуже, но шёпот был страшнее.

Он сел за стол. Вскрыл конверт.

«Здравствуй, Нина. Давно не писал — прости. Работа, дела. Помнишь ту семью? Я на днях встретил женщину, которая работала в детдоме, куда отправили старшую девочку. Она рассказала, что та всё время сидела у окна и смотрела на дорогу. Как будто ждала кого-то. Воспитатели думали — родителей. А она, наверное, ждала тех, кого увезли в другом автобусе. Она ни с кем не дружила. Только иногда ночью, когда все спали, пела. Тихо. Одну и ту же мелодию. Без слов».

Лев отложил письмо.

Старшая сидела у окна и ждала. Пела по ночам. Без слов. Он тоже сидел у окна. Не пел, но слушал радио. Может, это одно и то же.

Он записал в тетрадь: «Письмо №7. Старшая. Сидела у окна. Ждала. Пела без слов».

Вечером он лёг рано. Тишина стояла густая, как вода.

Ему приснился коридор.

Длинный, без окон, без дверей. Стены серые, бетонные. Он шёл, и шаги отдавались эхом. В конце коридора кто-то стоял. Фигура без лица. Она не двигалась, но Лев знал: она смотрит. Он хотел подойти ближе, но с каждым шагом фигура отдалялась. Он побежал. Коридор удлинялся. Стены сужались. Воздух стал густым, как сироп. Фигура подняла руку — на ладони круглый шрам. И сказала голосом, похожим на помехи радио: «Ты не туда. Ты вообще не здесь».

Он проснулся в четыре утра. Сел на кровати. Дышал тяжело. Рука, которую он видел во сне, всё ещё стояла перед глазами. Круглый шрам. Как у него.

Он встал. Налил воды. Руки дрожали. Из тумбочки достал таблетки — те, что выписали в диспансере. Не пил их полгода. Сейчас выдавил одну. Запил. Лёг обратно.