44

Сразу после пробуждения, Тамара собралась и вышла покурить. Первую с утра.

Сегодня она точно идёт к Льву. Решила.

Затушила сигарету. Вернулась в квартиру. Надела пальто. Зина проснулась.

— Идёшь?

— Иду.

— Ну, с богом.

Тамара вышла. Дошла до соседнего двора. Панельная девятиэтажка. Третий этаж. Она вошла в подъезд. Пахло сыростью и кошками. На первом этаже — почтовые ящики. На одном — фамилия «Смирнов», написанная от руки на бумажке, приклеенной скотчем. Она поднялась на третий этаж. Остановилась у двери.

Постучала.

Тишина. Подождала. Постучала ещё раз. Никто не открыл.

Она стояла и смотрела на дверь. Обычная дверь. Дерматин, потрескавшийся. Глазок. Может, он там. Может, смотрит и не открывает. Может, его нет. Она решила подождать. Прислонилась к стене. В подъезде было тихо, только где-то наверху хлопнула дверь.

Через пять минут открылась соседняя дверь. На площадку вышел мужчина — лет сорок, в мятой футболке и трениках. Лицо опухшее, под глазами мешки. С похмелья. Он уставился на Тамару, потом перевёл взгляд на дверь, в которую она стучала, и усмехнулся.

— Вы к этому? К шизику?

Тамара промолчала. Мужчина выходил и пока говорил, попутно закрывал свою квартиру.

— Не откроет он. У него не все дома. Совсем поехавший. С утра метёт, даже когда снега нет. Бормочет под нос. Я его раз спросил: «Ты чего метёшь?» А он: «Порядок». Ну порядок, блин. Отсталый просто. Я ж не придумываю. Справка у него есть. Есть, есть.

Он засмеялся — сипло, противно. И вдруг Тамара перестала видеть подъезд.

Вместо него — другая дверь. Другая лестничная клетка. Вечер. Она стоит, прислонившись к стене, а перед ней — Серёжа. Её сожитель. Пьяный, потный, тычет пальцем в грудь: «Ты кто такая? Ты никто. Тварь безродная. Думаешь, кому-то нужна?» Она молчит. Смотрит в стену. Он хватает её за плечо, разворачивает к себе. «Я с тобой разговариваю!» А она уже не здесь. Она уже там, где утюг. Где шнур. Где его лицо, когда он спит и не ждёт.

Тамара резко закрыла глаза. Сжала веки до боли. Досчитала до пяти. Открыла.

Подъезд. Сосед всё ещё стоял и смотрел на неё.

— Эй, вы чего? Плохо?

— Нормально, — сказала она.

Голос не дрожал. Руки — тоже. Но внутри всё клокотало. Она узнала это чувство. То самое. Холодное, спокойное, смертельное. Отец так смотрел на них в детстве. Перед тем как ударить. И она — она сейчас смотрела на этого мужика точно так же.

Она как отец.

Мысль ударила под дых. Она отлепилась от стены, развернулась и пошла вниз по лестнице. Быстро. Не оглядываясь. Услышала лишь в спину от соседа.

— Да вы все тут поехавшие...

На улице она остановилась. Прислонилась к стене. Закурила. Руки не дрожали. Дым пошёл вверх. Внутри всё ещё клокотало, но уже тише.

Она как отец. В ней живёт его ярость. Она убила человека — пусть и того, кто её бил. И сейчас, в подъезде, если бы сосед сказал ещё слово — она могла бы...

Нет. Не могла бы. Она не отец. Она остановилась. Она вышла. Она не ударила.

Она затушила сигарету. Пошла домой. К Зине. К чаю. К тишине. Лев не открыл. Может, и к лучшему. Она пока не готова. Сначала нужно разобраться с собой. С тем, что внутри. С тем, что передалось по наследству — и от чего она всю жизнь бежала.