50

Тамара вернулась из ларька и не сказала ни слова.

Зина с Людой всё ещё сидели на кухне. Чайник остыл, Люда дремала, положив голову на руку. Зина подняла глаза на Тамару.

— Ну что? Видела?

— Видела.

— И как?

— Никак. Стоит за кассой. Сигареты продаёт. Шрам на руке. Молчит.

Зина кивнула. Люда встрепенулась.

— Ты ей сказала?

— Нет.

— Почему?

— Не готова. Она не готова. Я не готова.

Люда вздохнула и потянулась за чайником.

— Слушай, Тамарка. Ты вот что. Ты сестёр-братьев нашла. Это хорошо. Но пока ты к отцу не сходишь — внутри всё равно будет гнить. Я тебе точно говорю. У меня с матерью так было. Десять лет не ходила на могилу. А потом сходила — и отпустило. Как камень с души.

— Я не могу его простить. Ты не понимаешь. Он нас бил. Он нас сдал. Он мне руку обжёг. Я до сих пор помню запах.

— А ты не прощай, — сказала Зина. — Ты просто сходи. Постой. Посмотри. Скажи ему, что жива. Что выжила. Что не стала такой, как он.

— А если стала?

— Не стала. Ты здесь. Ты их ищешь. Ты работаешь. Ты чай с нами пьёшь. Ты не он.

Тамара молчала. Смотрела в окно. За стеклом падал снег.

— Участок сорок семь, — сказала она тихо. — Место двенадцать. Я из дела запомнила.

— Ну вот, — сказала Люда. — Когда будешь готова — съезди. Только не тяни. Жизнь-то идёт. А с таким грузом — какая жизнь? Ты его хоронь. В себе хоронь. Иначе он тебя похоронит.

Тамара ничего не ответила. Она допила чай и ушла в комнату. Легла на кровать. Васька прыгнул в ноги.

Она думала об отце. О том, как он сидел за столом с мутными глазами. О том, как взял её за руку и прижал к плите. О том, как Лев кричал, а она не плакала. О том, как их везли в автобусе — трёх детей, которых разбросали по разным местам.

Она не готова. Пока не готова. Но Люда права — рано или поздно придётся. Чтобы внутри не жгло. Чтобы жить дальше.

Она закрыла глаза. Завтра на смену. А потом — может быть. Может быть, она поедет. Может быть, постоит у могилы. Может быть, скажет то, что не могла сказать двадцать лет.