32

Соня сидела в ларьке и листала блокнот. Илья купил его неделю назад, а она так ничего и не написала. Страницы оставались чистыми, плотными, кремовыми. Она водила пальцем по краю и думала: почему трудно начать? Раньше слова приходили сами — в заметках телефона, на обрывках чеков, в голове, когда она мыла кружку. А теперь — блокнот, ручка, тишина. И пустота.

Может, дело было в Илье. Он предложил замуж — она отказала. Он не обиделся. Приходил каждый вечер, брал чай, рассказывал про склад. Вчера принёс шарф — сказал, что её старый совсем тонкий. Она взяла. Не сказала спасибо. Просто намотала на шею и вышла курить. Шарф был колючий, но тёплый.

Сегодня Илья не пришёл. Может, задержался на смене. Может, устал ждать. Соня не знала. Она сидела и смотрела на пустую страницу.

Потом взяла ручку. Написала:

Ты приносишь мне чай, ты приносишь мне шарф
Ты стоишь у окна и молчишь, как фонарь
Я не знаю, зачем тебе этот холод внутри
Может, хватит стоять? Может, просто уйди?

Перечитала. Жёстко. Но честно. Она перевернула страницу и написала ещё:

А если останешься — я не согрею
Я просто не мёрзну, и всё, что умею
Сидеть у окна и считать фонари
Один, два, три...

Остановилась. Зачеркнула последнюю строчку. Закрыла блокнот.

В дверь постучали. Она открыла. Илья. Без чая, без шарфа. Просто стоял.

— Привет.

— Привет.

— Я сегодня без чая. Просто шёл мимо. Дай, думаю, зайду.

— Заходи.

Он зашёл. Встал у прилавка. Молчал. Она ждала.

— Ты написала что-нибудь? — спросил он. — В блокнот.

— Написала.

— Можно почитать?

— Нет.

— Почему?

— Потому что это моё.

Он кивнул. Не обиделся.

— Я просто спросил. Ты не думай — я не лезу. Просто интересно. Ты талантливая.

— Ты не слышал моих песен.

— Слышал. Одну. На плёнке.

Соня замолчала. Плёнка. Он слушал её. Без спроса. Она тогда разозлилась, но сейчас — странно — злости не было. Просто усталость.

— Там ещё запись была, — сказала она. — После песни. Мужской голос. Бред какой-то. Про птиц, про стены.

— Чей голос?

— Того дворника. Лёвы. Он, наверное, наговорил на плёнку, когда плеер у него был.

Илья присвистнул.

— Ничего себе. И что говорит?

— Всякое. Птицы, говорит, четырнадцать — норма. Стены тёплые. Шрам у него. Круглый.

Илья хмыкнул.

— Странный он. Но, знаешь, когда я у него был — он мне нормальным показался. Ну, не совсем нормальным. Но безобидным. Как ребёнок.

Соня пожала плечами.

— Может, он тоже что-то ищет.

— Что?

— Не знаю. Все что-то ищут.

Илья посмотрел на неё.

— А ты что ищешь?

— Я не ищу. Я просто сижу.

Он улыбнулся.

— Врёшь. Ты песни пишешь. Значит, ищешь. Просто словами.

Она не ответила. Он постоял ещё и пошёл к двери.

— Завтра зайду. С чаем.

— Заходи.

Дверь закрылась. Соня осталась одна. Она открыла блокнот. Прочитала свои строчки. Потом перевернула страницу и написала:

Один говорит — четырнадцать птиц
Другой говорит — ты замёрзла, сестрица
А третий молчит, и молчанье его —
Как снег за окном. Как весь город. Как всё.

Перечитала. Не зачеркнула. Закрыла блокнот. За окном мигал жёлтый. Ночь тянулась. Слова приходили. Значит, ещё не всё потеряно. Значит, она ещё жива. Почти.