38

Тамара не пошла в архив на следующий день. Не пошла и через неделю.

Она работала, пила чай с Зиной, курила на лестнице и ждала. Раиса Павловна сказала — две недели. Две недели прошли. Она не поехала.

— Ты чего? — спросила Зина вечером. — Я думала, ты туда бегом побежишь.

— Не готова.

— К чему?

— К ответу.

Зина хмыкнула, но ничего не сказала. Тамара сама не знала, чего боится. Может, того, что ответа не будет. Может, того, что будет.

Она сидела у окна и смотрела на снег. За последние недели она многое узнала. У неё была фамилия — Колобова. У неё был брат, ставший Смирновым. У неё была сестра, которую увезли в дом малютки. У неё была старуха, которая помнила их детьми. У неё была Зина, которая стала почти родной. У неё была Люда, которая обещала помочь. У неё была работа — столовая, хлорка, подгорелое масло. У неё была фотография в кармане. И сорок семь точек на руке.

Иногда она думала: а что, если они не хотят, чтобы их нашли? Что, если у них своя жизнь, и она ворвётся в неё, как слон в посудную лавку? Что она им скажет? «Здравствуйте, я ваша сестра. Я убила человека. Я сидела четыре года. Я не искала вас раньше, потому что боялась». И они посмотрят на неё — может, с жалостью, может, с ужасом. А может, вообще не поверят.

Она достала фотографию. Трое детей. Мрачные лица. «Тома, Лёва, Соня. Мы». Она смотрела на неё каждый вечер. Иногда ей казалось, что дети на фото смотрят на неё с укором: «Ты обещала. Ты не нашла».

— Я помню, — сказала она вслух.

Зина обернулась от плиты.

— Ты чего?

— Ничего. Просто.

Зина поставила перед ней тарелку супа.

— Ешь давай. А то худая, как вешалка.

Тамара взяла ложку. Суп был куриный, с лапшой — Зина варила его каждую среду. Она ела и думала: вот так, наверное, живут нормальные люди. Едят суп, смотрят телевизор, не считают дни до ответа из архива. Она тоже так жила. Почти. Только в кармане лежала фотография, а в голове крутились вопросы.

— Вот скажи, — сказала она Зине, — если бы у тебя был брат, которого ты не видела двадцать лет, ты бы пошла к нему?

— Пошла бы, — сказала Зина. — Чего сидеть?

— А если он не хочет тебя видеть?

— Тогда бы сказал. И я бы ушла. Но хотя бы попробовала. Чего гадать? Гадать — это не жить.

Тамара кивнула. Она знала, что Зина права. Но всё равно не могла заставить себя пойти. Не сейчас. Может, завтра. Может, послезавтра. Может, когда-нибудь.

Она доела суп, вымыла тарелку и вышла на лестницу. Закурила. Снег падал за окном. В соседнем дворе горел фонарь. Где-то там был третий этаж. Где-то там был странный дворник. Где-то там был ответ.

Она докурила, бросила окурок в банку и вернулась в квартиру. Зина уже легла. Васька спал на её ногах. Тамара села на кровать и ещё раз посмотрела на фотографию.

— Я найду вас, — сказала она тихо. — Обещаю.

И убрала фотографию в карман. Завтра она поедет в архив. Завтра узнает, что случилось с Соней. А потом — пойдёт в соседний двор. Постучит в дверь. И скажет то, что должна была сказать двадцать лет назад. Даже если страшно. Даже если поздно. Даже если никто не ждёт. Она придёт. Как обещала. Как тогда, в детстве. Как всегда.