42

Лев не находил себе места.

Он перечитал все письма трижды. Обрывок с «Один из них...» лежал на столе. Вторая половина исчезла. Старуха не знала где. Библиотека дала только старые газеты. Архив? Может быть, там. Но он не мог туда пойти. Не сегодня. Что-то мешало.

Он сидел на кровати и смотрел в стену. Стена была холодная. Это хорошо. Холодные стены не дышат. Он приложил ладонь — проверить. Холодная. Можно выдохнуть.

Но внутри уже запустилось. Он чувствовал это — как будто где-то под рёбрами поворачивался ключ. Медленно. Со скрежетом. Так бывало всегда перед приступом. Сначала — тишина. Потом — шум в ушах. Потом — картинки.

Он лёг на кровать и закрыл глаза. Таблетку не взял. Хотел переждать. Иногда получалось.

Не получилось.

Перед глазами встала палата. Белые стены, казённая кровать, решётка на окне. Психушка. Ему восемнадцать. Он лежит и смотрит в потолок. Трещин — восемь. Он считает их каждый день. Восемь — это больше, чем вчера. Вчера было семь. Значит, потолок движется. Значит, скоро рухнет.

В палату входит медсестра. В руках — шприц. «Лев, успокойся. Ты опять кричал». Он не помнит, чтобы кричал. Он вообще ничего не помнит. Только трещины. Только голоса. Они говорят с ним из розеток. Из вентиляции. Из-под кровати. Они говорят: «Ты не здесь. Ты вообще не здесь».

Он хочет ответить, но рот не открывается. Медсестра делает укол. Мир становится ватным. Голоса затихают. Трещины перестают двигаться. Он лежит и смотрит в потолок. Восемь. Теперь — восемь.

Он открыл глаза. Сердце колотилось. Он был дома. В своей квартире. На своей кровати. Потолок — обычный. Трещин — четыре. Не восемь. Четыре.

Он сел. Дышал часто. Руки дрожали. В ушах ещё стоял шум — слабый, как эхо. Психушка. Ему было восемнадцать. Он провёл там три месяца. Три месяца таблеток, уколов и голосов из розеток. Потом его выписали. Сказали: «Шизотипическое расстройство. Лёгкая форма. Жить можно». Он жил. Работал. Мёл двор. Считал птиц. Но иногда — как сегодня — прошлое возвращалось. И тогда он лежал и ждал, пока отпустит.

Он встал. Налил воды. Руки всё ещё дрожали. Он достал из тумбочки таблетки. Посмотрел. Положил обратно. Не сейчас. Он хотел быть в сознании. Даже если это больно.

Он сел за стол. Взял тетрадь. Записал: «Приступ. Психушка. Восемнадцать лет. Трещин было восемь. Сейчас четыре. Я справился».

Закрыл тетрадь. Посмотрел на обрывок письма. «Один из них...» Он справился тогда. Справится и сейчас. Найдёт вторую половину. Найдёт Тамару. Найдёт Соню. Потому что теперь он знал: они есть. Они где-то здесь. И они, может быть, тоже справлялись. Каждый по-своему. Каждый в своей палате. Каждый со своими голосами.

Он оделся и вышел во двор. Снег лежал ровно. Птиц не было. Он взял метлу и начал мести. От крыльца до дорожки. От дорожки до баков. Мимо прошла старуха, но он не заметил. Он мёл и думал: завтра. Завтра он пойдёт в архив. Завтра узнает. А пока — порядок. Движение. Метла. Это держит его. Это не даёт трещинам поползти. Это — его способ выжить.