17

Тамара работала в столовой вторую неделю.

Она вставала в шесть, умывалась ледяной водой, пила чай на кухне и уходила, пока Зина ещё спала. Смена начиналась в семь. Полы, посуда, столы. Запах хлорки и подгорелого масла. Она мыла и не думала. Руки делали своё, голова была пустая.

После смены она шла домой. Иногда заходила в магазин — хлеб, чай, сигареты. Иногда сидела на остановке и просто смотрела на автобусы. Дни тянулись одинаковые, серые, без событий. Это было хорошо. События ей были не нужны.

С фотографией она не расставалась. Та лежала в кармане куртки — старая, с загнутым уголком. Иногда вечером Тамара доставала её и смотрела. Трое детей. Мрачные лица. «Тома, Лёва, Соня. Мы». Она не искала их. Просто смотрела.

В среду после смены она сидела на кухне у Зины. Пили чай. Телевизор снова работал — Зина починила его, стукнув по крышке. Показывали какое-то ток-шоу.

— Чего ты каждый вечер в карман лезешь? — спросила Зина. — Там фотография, что ли?

— Фотография.

— Дай посмотреть.

Тамара достала и протянула. Зина взяла, поднесла к глазам.

— Это ты, что ли? Маленькая?

— Я. И брат с сестрой.

Зина перевернула фотографию. Прочитала вслух:

— «Тома, Лёва, Соня. Мы». — Она подняла глаза. — Это ты написала?

— Я. Только не помню.

Зина хмыкнула.

— Не помнишь, а хранишь. Значит, хочешь найти.

— Не знаю. Может.

— Ну, ищи. Чего сидеть? Вон у нас почтальонша Люда — она на почте работает, но вообще-то в архиве раньше сидела. Может, подскажет чего. Приходит иногда, мы чай пьём. Хочешь — спрошу?

— Спроси.

Зина кивнула и вернула фотографию. Тамара убрала её в карман. За окном темнело. Телевизор гудел. Васька тёрся о ноги.

Она не знала, зачем ей искать их. Прошло двадцать лет. Они не помнят её. Она не помнит их. Но фотография лежала в кармане. И каждый вечер она смотрела на неё. Может, этого было достаточно. Может, нет.