52

Телефон Семёна Ильича Соня добыла через ПТУ.

Соня набрала его сразу. Гудки шли долго. Потом трубку сняли — голос старческий, слабый.

— Алло.

— Семён Ильич? Это Колобова. Софья. Вы меня не помните.

Молчание. Потом:

— Помню. Ты самая младшая. Приезжай.

На следующий день она села в автобус и поехала на окраину. Дом был старый, кирпичный, с облезшей краской. В подъезде пахло варёной капустой и пылью. Она поднялась на третий этаж, постучала.

Дверь открыл старик в вязаном жилете. Редкие седые волосы, очки на кончике носа. Глаза выцветшие, но цепкие. Он посмотрел на неё долгим взглядом и отступил.

— Заходи.

Квартира была маленькая. Повсюду книги — на полках, на подоконниках, даже на полу, сложенные стопками. Пахло лекарствами и старой бумагой. Он сел в кресло, указал ей на стул.

— Значит, отца ищешь.

— Да.

— А зачем? Двадцать лет прошло.

Соня смотрела на него. Она репетировала этот разговор сотню раз. В автобусе, в ларьке, перед сном. «Я хочу знать, где он. Я хочу высказать ему всё». Но сейчас, в этой комнате, слова не шли.

— Он умер, — сказал Семён Ильич. — Ты знала?

— Догадывалась.

— В шестнадцатом году. Сердце. Похоронен на городском кладбище. Участок сорок семь, место двенадцать.

Она достала из кармана обрывок чека и ручку. Записала. Руки не дрожали.

— Его лишили прав после того, как вас забрали. Судили. Дали условно. Он запил. Через пару лет умер. Я был на похоронах.

Соня подняла глаза.

— Вы?

— Да. Я работал с такими семьями. Видел всякое. Но ваша мне запомнилась. — Он снял очки, потёр глаза. — Трое детей. Все разные. Старшая — серьёзная, жёсткая. Я её раз видел, когда вас увозили. Она не плакала. Держала тебя на руках. Средний — тихий, всё в одну точку смотрел. А ты — ты даже не говорила ещё. Тебе два года было.

Соня слушала. Внутри что-то сжималось — не боль, не гнев. Что-то другое. Она не могла назвать это.

— Я пришёл на похороны, — продолжал он. — Никто не пришёл. Только я и могильщики. Я стоял и думал: вот человек. Жил. Бил. Мучил. А в конце — никого. Даже собаки. Я положил камень на могилу и ушёл.

— Камень?

— Ну да. У нас так принято. Вместо цветов. Камень лежит дольше.

Соня встала. Подошла к окну. За стеклом падал снег. В голове крутились слова: «Никто не пришёл. Только я и могильщики».

— Я поеду туда, — сказала она. — И скажу ему всё. Всё, что копила двадцать лет. За каждый синяк. За каждую ночь в детдоме. За то, что я не умею любить. За Илью, которого я не смогла удержать. За то, что я холодная, как лёд. Это он сделал меня такой. И я хочу, чтобы он знал.

Семён Ильич долго смотрел на неё. Потом кивнул.

— Поезжай. Только знай: мёртвые не отвечают. Ты можешь сказать им что угодно — они промолчат. Но иногда это и нужно. Просто выговориться. Просто поплакать.

— Я не плачу.

— Знаю. Может, поэтому тебе и надо.

Она вышла. На улице валил снег. В кармане лежал чек с адресом. Участок сорок семь. Место двенадцать.