1

Свет зажёгся в шесть. Жёлтый, слабый — такой, что углы комнаты оставались серыми. Тамара села на койке и опустила ноги на холодный пол. Рыжая с соседней койки закашляла — сухо, надсадно. В коридоре звякнули ключи. Надзирательница шла по рядам, и шаги её отдавались в бетоне глухо, размеренно.

Тамара поправила одеяло. Оно было казённое, серое, с катышками, но она всегда складывала его ровно. Порядок держал её. Она знала за собой эту слабость и не боролась с ней.

Умывальник. Вода ледяная, пахнет железом. Вместо зеркала — стальной лист. Тамара не смотрела в него. На втором году она поняла, что собственное лицо ничего ей не говорит, и перестала искать его в отражении.

Столовая. Овсянка. Хлеб вчерашний. Чай почти прозрачный, но горячий — она грела об него руки, пила маленькими глотками, растягивала. Смена в цеху — девять часов. Чай кончится через пять минут. Дальше — только машинка.

Цех пах тканью и маслом. Тамара села на своё место, включила машинку. Игла застучала. Ткань поползла. Рукава — один за другим. Она не считала их. Руки делали своё, голова была пустая. В колонии это называлось «держаться». Не думать. Не вспоминать. Просто шить.

В обед пришла надзирательница.

— Колобова. К начальнику.

Тамара выключила машинку и вытерла руки о робу. Пошла. Коридор, хлорка, железный стул у двери. Она села и стала ждать. Раньше, в первые месяцы, она нервничала перед вызовами. Теперь нет. Она давно поняла: всё, что здесь случается, случается без неё. Она просто делает, что говорят.

Дверь открылась.

Кабинет начальника был маленький. Стол, сейф, портрет в рамке. Начальник листал её дело и не поднимал глаз.

— Колобова Тамара Андреевна. Статья сто восьмая, часть первая. Срок — шесть лет. Отбыто четыре. Характеристика положительная. Комиссия одобрила УДО. Послезавтра документы. На выход.

Он закрыл папку.

— Вопросы есть?

Тамара покачала головой.

— Свободна.

Она вышла. Села на железный стул в коридоре. Посмотрела на левую руку. Сорок семь круглых шрамов — по точке за месяц. Она думала, что сделает сорок восемь. Теперь не сделает.

УДО.

Она не поверила. За четыре года она привыкла: хороших новостей здесь не бывает. Скажут «УДО», а через час — «задержка документов». Или «комиссия пересмотрела». Или просто забудут. Она видела, как это бывает. Не с ней — с другими. Женщина собирает вещи, прощается, а потом сидит на койке ещё полгода.

Поэтому она не радовалась. Она вообще ничего не чувствовала, кроме лёгкого зуда в ладони — там, где старый шрам. Она потёрла его большим пальцем и встала.

В цеху стучала чужая машинка. Тамара вернулась на место. Включила свою. Игла застучала. Ткань поползла. Рукава. Строчка. Девять часов. Она работала и не позволяла себе думать. Думать — значит надеяться. Надежда здесь была опаснее всего.