Без названия 58

День после отказа от психиатра потянулся медленно, как застывшая смола, — не потому что ничего не происходило, а потому что происходящее было слишком плотным, слишком насыщенным, чтобы его можно было измерить обычными часами и минутами, и Морана, сидя на диване в гостиной, укутанная в тот же мягкий плед, который Клэр купила вчера, чувствовала, как время течёт сквозь неё, не задерживаясь, не оставляя следов, потому что её сознание, всё ещё травмированное, всё ещё выжженное, не могло удерживать события, не могло связывать их в цепочку, не могло отличать важное от неважного.

Малкольм с самого утра был в движении — не суетливом, не нервном, а том особенном, хищном, с которым двигаются хищники, когда они на охоте, даже если охотятся они не на добычу, а на время, на информацию, на контроль над ситуацией, которая, кажется, начала ускользать из его рук. Он сидел в кресле у окна, и перед ним на столе стоял ноутбук, планшет, два телефона — один чёрный, другой тёмно-серый, и каждый из них звонил, вибрировал, требовал внимания с той настойчивостью, которая бывает у людей, когда они понимают, что от их ответа зависит чья-то жизнь.

Чёрный телефон зазвонил первым.

— Да, — сказал Малкольм, и его голос был ровным, почти спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась такая сталь, что даже Морана, которая не знала, о чём идёт речь, почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — Что по «Мосту»? Они поняли, что игра закончена? Передай Элис: если я узнаю, что хоть один пациент из их системы остался под замком, я лично приеду и превращу её клинику в груду щебня. Вместе с ней и её ангелами. Ты понял, какие слова передать? Хорошо. Жду отчёт через час.

Он отключился и тут же взял планшет, его пальцы — длинные, с идеальными ногтями и въевшейся в трещины запёкшейся кровью, которую он так и не смыл до конца, потому что, видимо, не было времени — забегали по экрану, открывая какие-то документы, карты, списки.

Морана смотрела на него, и где-то внутри, в той пустоте, которая была её единственным убежищем, шевелилось что-то, похожее на понимание — этот человек, который вчера ночью дрожал от бессилия, укачивая её на руках, и шептал «прости, прости, прости», этот же человек сейчас решал судьбы десятков, сотен, возможно, тысяч существ, о которых она не имела понятия, и в его голосе, когда он отдавал приказы, было столько власти, столько жестокости, столько той самой, ледяной беспощадности, что она, наверное, испугалась бы, если бы могла бояться — но бояться больше не было сил, осталась только эта странная, почти отстранённая наблюдательность, с которой смотрят на бурю из безопасного укрытия, зная, что она обрушится на кого-то другого, но не на тебя, потому что ты — внутри, потому что ты — под защитой, даже если сам не до конца понимаешь, что это значит.

Через час она сделала упражнения — те самые, которые показала Женевьева: лёгкая растяжка, подъём рук и ног, дыхательная гимнастика, которая помогала мышцам расслабиться и постепенно, исподволь, возвращать телу утраченную способность не бояться собственных движений. Малкольм не отрывался от телефонов, но когда она, выполняя очередное упражнение, чуть не упала с коврика, потеряв равновесие, его рука — быстрая, точная, даже не глядя — подхватила её за локоть, удержала, и он, продолжая говорить что-то в трубку про логистику, про блокпосты, про перекрытие границ, просто придвинул её ближе к себе, так, чтобы она могла опереться о его колено, если нужно, и не отвлекаться на страх падения.

Она не сказала спасибо. Он не посмотрел на неё. Просто продолжал орать в телефон:

— Я не хочу слышать о трудностях! Мне нужны гарантии, что ни один из этих ублюдков не пересечёт границу! Ты понял, что значит «ни один»? Даже если это будет женщина с ребёнком, если у неё ангельская сущность — она не должна войти! Не должна! И не смей мне говорить, что это негуманно! Мне плевать на гуманность! Мне нужно, чтобы она была в безопасности! Та, что здесь! Всё остальное — вторично!

Он отключился, и его пальцы, лежавшие на её локте, чуть заметно дрогнули — то ли от напряжения, то ли от той ярости, которая клокотала внутри, не находя выхода.

Морана аккуратно, очень аккуратно, высвободила локоть и вернулась на коврик, чувствуя, как его взгляд — даже когда он был устремлён на экран планшета, где открывались какие-то отчёты, списки, схемы — всё равно оставался на ней, контролировал, отслеживал каждое движение.

Она сделала последнее упражнение, растягивая мышцы спины, и когда закончила, села на коврик, обхватив колени руками. Он не спросил, закончила ли она, не посмотрел в её сторону, но через минуту на край коврика упала бутылка с водой — холодная, с капающими на пластике каплями конденсата — и он, продолжая читать что-то на экране, сказал в пространство:

— Пей. И не быстро. Маленькими глотками. Тебя будет тошнить, если залпом.

Она взяла бутылку, открутила крышку, сделала глоток — вода была ледяной, чистой, безвкусной, но почему-то именно эта безвкусность, эта стерильная чистота успокаивали, как напоминание о том, что мир может быть простым и понятным, если убрать из него всё лишнее.

Второй телефон — тёмно-серый, который он использовал, кажется, для связи с кем-то, кто стоял на ступень выше простых информаторов — зазвонил, когда она допивала второй стакан.

— Слушаю, — сказал Малкольм, и в его голосе появилась та особенная, ледяная вежливость, которая бывает у людей, когда они разговаривают с теми, кого уважают, но не любят и готовы уничтожить при первой же ошибке. — Маркус, я надеюсь, у тебя есть информация, а не очередные оправдания. Что там с Рафаэлем? Где он? Мне нужны координаты. Не приблизительные, не «возможно, где-то в этом районе», а точные. Ты понял разницу? Хорошо. И ещё — те пленные, которых мы взяли на юге. Они заговорили? Нет? Давление усиль. Я не хочу слышать, что это «негуманно». Ты работаешь на меня, а я не гуманен. Используй всё, что нужно, но чтобы к завтрашнему утру я знал, где их командный центр.

Он замолчал, слушая ответ, и в его глазах — серых, с багровыми искрами, которые сейчас, при дневном свете, казались почти чёрными — мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение, смешанное с нетерпением.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Действуй. И, Маркус... если ты меня подведёшь, если эта информация окажется ложной, я сделаю так, что ты пожалеешь о том дне, когда родился на свет. Мы поняли друг друга?

Он отключился, и его палец, лежавший на кнопке, замер на секунду, а потом он резко, с какой-то почти судорожной силой, отбросил телефон на стол, и тот, скользнув по деревянной поверхности, упал на пол, но он не обратил на это внимания — просто откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, и его лицо, освещённое тусклым светом пасмурного эдинбургского дня, застыло в той непроницаемой, каменной маске, которая, наверное, сковывала его черты всякий раз, когда он не позволял себе чувствовать.

Морана сидела на полу, обхватив колени, и смотрела на него. Она не понимала, о чём он говорил — Рафаэль, командный центр, давление на пленных, — но чувствовала, что всё это связано с ней, что эта война, которую он вёл со своими телефонами и планшетами, с этими людьми, которых он контролировал через страх и угрозы, была частью того мира, в который она попала, и обратного пути, вероятно, уже не было.

Он открыл глаза, посмотрел на неё — мельком, как на предмет интерьера, который нужно проверить, но не рассматривать, — и его голос, когда он заговорил снова, был деловым, сухим, без той интонации, с которой он шептал ей «прости» вчера ночью:

— Ты сделала упражнения? Потянула какую-нибудь мышцу? Болит где-нибудь?

Она покачала головой.

— Хорошо, — сказал он, и его взгляд снова ушёл в экран ноутбука, где, кажется, открывалась какая-то переписка. — Тогда иди на кухню, поешь. Я распорядился, чтобы привезли продукты. В холодильнике всё, что нужно.

Она не пошевелилась. Не потому что не хотела есть, а потому что не знала, есть ли у неё право просто взять и пойти на кухню в чужом доме, даже если этот дом, кажется, должен был стать её убежищем на ближайшее время.

— Я сказал, иди, — повторил он, и в его голосе появилась та особенная, стальная нотка, которая заставляла людей подчиняться, даже когда они не хотели. — Ты должна есть, чтобы восстановиться. Поняла? Это не обсуждается.

Она медленно поднялась, чувствуя, как мышцы, разогретые упражнениями, ноют и тянут, и направилась на кухню. На столе уже стояла тарелка с овсянкой, стакан сока, чашка чая — всё приготовлено, всё остыло до нужной температуры, как будто кто-то знал, когда она закончит упражнения, и позаботился о том, чтобы еда была готова к её приходу.

Она села, взяла ложку, начала есть. Овсянка была пресной, почти безвкусной, но это было лучше, чем то, что она ела в клинике — там пища была либо слишком солёной, либо слишком сладкой, чтобы скрыть вкус лекарств, которые подмешивали в еду, чтобы пациенты не догадывались.

Из гостиной доносился голос Малкольма — он снова говорил по телефону, и в его голосе, даже когда он разговаривал с кем-то, кто, вероятно, был его подчинённым, чувствовалась та же сталь, та же холодная, расчётливая жестокость, с которой он, наверное, управлял своей империей.

— Я не хочу слышать о ваших трудностях! — рявкнул он, и Морана, услышав это вздрогнула, но быстро взяла себя в руки, потому что поняла — этот крик был не на неё, а на того, кто, вероятно, в очередной раз подвёл его. — Мне нужно, чтобы вы копнули глубже! Найди мне того, кто принимает решения в «Мосте» на этом острове! Я хочу знать, с кем имею дело! Не через посредников, не через этих их ангелов-менеджеров, а напрямую! Если ты не справляешься — скажи, я найду того, кто справится!

Она доела овсянку, выпила сок, отставила чашку в сторону и вернулась в гостиную. Малкольм сидел в кресле, но теперь его поза была иной — он подался вперёд, локти упирались в колени, и в этой позе было столько напряжения, что, казалось, ещё немного — и он сорвётся, вскочит, начнёт крушить мебель, как вчера в её пустой квартире.

Но он не сорвался. Взял себя в руки — как взял бы любой, кто привык управлять тысячами, — и его голос, когда он заговорил снова, был тише, спокойнее, но в этом спокойствии чувствовалась такая угроза, что Морана невольно замерла.

— Хорошо, — сказал он. — Я даю тебе ещё два часа. Если к тому времени у меня не будет информации, ты знаешь, что делать. Не разочаровывай меня.

Он отключился, и его рука, сжимавшая телефон, опустилась на подлокотник кресла, пальцы — длинные, с идеальными ногтями — начали барабанить по дереву, и этот ритм, такой ровный, такой механический, был единственным звуком, который нарушал тишину, пока он, вероятно, обдумывал следующий шаг, следующую угрозу, следующее распоряжение.

Морана села на диван, поджав под себя ноги, и натянула плед на плечи — в комнате было тепло, камин всё ещё горел, но ей почему-то было холодно, и эта зябкость, которая, наверное, была следствием истощения и постоянного стресса, не проходила, даже когда она сидела близко к огню.

Малкольм не смотрел на неё, но когда она села и укуталась в плед, он, не отрывая глаз от экрана планшета, потянулся к корзине у камина, достал оттуда ещё одно одеяло — шерстяное, плотное, тёмно-серое — и бросил его на диван рядом с ней, не глядя, не проверяя, попала ли она, просто сделал это движение, как делают тысячи других за день, и вернулся к своим делам.

Она накрылась вторым одеялом, и ей стало чуть теплее — не физически, а морально, потому что этот жест, такой грубый, такой безличный, был для неё сейчас важнее любых слов, любых обещаний, любых признаний, потому что слова можно было подделать, а жесты — особенно такие, автоматические, бессознательные — врать не умели.

— Ещё вода? — спросил он, не поднимая головы.

Она кивнула, но он не видел этого жеста, поэтому через несколько секунд повторил, уже более требовательно:

— Я спросил — воды ещё? Или чаю? Сока?

— Воды, — ответила она, и голос её прозвучал хрипло, надтреснуто, но внятно.

Он встал, прошёл на кухню, и через минуту вернулся с большим стаканом воды, который поставил на столик перед ней, даже не взглянув, продолжает ли она смотреть на огонь или уже заснула. Его шаги были тяжёлыми, размеренными, и когда он снова сел в кресло, Морана услышала, как скрипнула обивка под его весом, и этот звук, такой обыденный, такой домашний, был почему-то успокаивающим — он напоминал о том, что даже в этом мире, полном угроз, войны и жестокости, есть место для простых, человеческих вещей, вроде скрипа кресла или треска дров в камине.

Телефон — чёрный, тот, которым он, кажется, связывался с кем-то, кто стоял на низшей ступени его иерархии — зазвонил снова.

— Что там с пациентами? — рявкнул он, и его голос, ещё минуту назад спокойный, снова наполнился той яростью, которая, казалось, была его естественным состоянием. — Всех выпустили? Или эти ублюдки опять что-то замышляют? Я хочу отчёт по каждому! По каждому, мать вашу! С указанием имени, диагноза, места нахождения и статуса! Если хоть один из них снова окажется за решёткой — я приеду! И тогда вы сами станете пациентами!

Он замолчал, слушая ответ, и его лицо, освещённое тусклым светом экрана, исказилось гримасой, в которой смешались омерзение, усталость и что-то, похожее на удовлетворение.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Продолжай работать. Если что-то изменится — сразу мне. Не завтра, не через час — сразу. Понял?

Он отключился и тут же набрал следующий номер:

— Слушай, мне нужно, чтобы ты подготовил список всех психиатров в городе, которые работают с... нет, не с такими, как она. С теми, кто пережил насилие. Не только физическое — психологическое. Кто умеет работать с жертвами пыток. Да, я знаю, что это специфика. Но если таких нет в Эдинбурге, значит, привези из Лондона. Или из Парижа. Мне нужен лучший. И чтобы без белых халатов. И чтобы не задавал лишних вопросов. И чтобы не лез в душу, если не просят. Ты понял, какие критерии? Хорошо. Жду список через день.

Он положил телефон на стол, провёл рукой по лицу — от лба к подбородку, сжимая пальцами кожу — и его плечи, которые до этого были напряжены до предела, чуть опустились, когда он, наконец, позволил себе выдохнуть.

Морана смотрела на него, и в её голове, всё ещё пустой, всё ещё выжженной, складывалась картина — не связная, не логичная, а та, которая собиралась из обрывков, как мозаика, которую собирают вслепую, но которая, тем не менее, постепенно обретала очертания. Он был не просто демоном, не просто властителем тьмы, убийцей цивилизаций — он был человеком, который, несмотря на всю свою жестокость, несмотря на всю свою власть, несмотря на тысячи лиц, которые он, вероятно, уничтожил за свои тысячелетия, сидел сейчас в кресле, в трёх метрах от неё, и решал чьи-то судьбы, чтобы защитить её — ту, которую он даже не знал год назад, ту, которая была для него просто «мелюзгой», уборщицей, случайным человеком в его жизни.

Она не знала, что чувствовать — благодарность, страх, восхищение, ужас — всё смешалось в один тугой, невыносимый ком, который душил её, не давая дышать, но она заставила себя успокоиться, потому что поняла — в этом мире, в этой реальности, где ангелы охотились на падших, а демоны воевали за власть, нельзя было быть слабой, нельзя было показывать страх, нельзя было полагаться на кого-то, кроме себя, и того, кто, пусть грубо, пусть жестоко, но искренне пытался её защитить.

Он снова взял телефон — на этот раз планшет — и его пальцы забегали по экрану, открывая какие-то карты, схемы, фотографии, и он говорил, и говорил, и говорил, отдавая приказы, угрожая, требуя, манипулируя, и его голос то повышался до крика, то понижался до ледяного шёпота, и в этом ритме, в этой какофонии жестокости и власти, было что-то гипнотическое, почти завораживающее.

Она не слушала — нет, она просто была рядом, просто сидела на диване, укутанная в два одеяла, и смотрела на огонь, который медленно угасал в камине, и чувствовала, как её тело, уставшее после упражнений и еды, начинает проваливаться в ту странную полудрёму, которая была не сном, но и не бодрствованием — просто ожиданием, просто присутствием, просто тем, что она могла сейчас дать.

Когда она почти заснула, её голова упала на подушку дивана, и он, даже не глядя, даже не прерывая разговора, подошёл, поправил одеяло, которое сползло с её плеча, сунул под голову вторую подушку, которую достал из-за спинки дивана, и, продолжая говорить о блокпостах и границах, укрыл её ноги, которые торчали из-под пледа, тем самым шерстяным одеялом, которое бросил ранее.

Она не открыла глаза. Не сказала спасибо. Только её пальцы, лежавшие поверх пледа, чуть заметно сжались — и это было всё, что она могла дать в ответ.

Он вернулся в кресло, и его голос, когда он заговорил снова, был таким же жестоким, таким же требовательным, таким же ледяным, как и раньше, но где-то в паузах между словами, в тех коротких мгновениях, когда он замолкал, чтобы услышать ответ, она чувствовала эту странную, почти звериную внимательность, с которой он следил за её дыханием, за её позой, за тем, не замёрзла ли она, не нужно ли ещё одно одеяло, не пора ли ставить новый стакан воды.

Она заснула под звуки его голоса — низкого, хриплого, срывающегося на угрозы и приказы, — и в этом сне, который был таким же глубоким, таким же чёрным, как всегда, не было ни изолятора, ни белых халатов, ни электрических разрядов. Только этот голос — жестокий, требовательный, ледяной — который, почему-то, давал ей чувство безопасности, какого она не испытывала с тех пор, как очнулась на холодном асфальте в луже собственной крови, без имени, без прошлого, без памяти.

И где-то на краю сознания, когда сон уже почти поглотил её, она услышала, как он сказал в трубку — тихо, почти шёпотом, но с такой угрозой, что даже сквозь сон её пробрала дрожь:

— Ты понял? Если она умрёт — умрёте все. Я не шучу. Я не тот, с кем можно шутить. Делайте, что я сказал. И чтобы никто не пострадал. Ни один волос не должен упасть с её головы. Ты меня слышишь, ублюдок?

Она не знала, кому это было адресовано — какому-то подчинённому, союзнику, врагу, — но в этом шёпоте было столько власти, столько абсолютной, непоколебимой веры в свою силу, что она, даже не понимая до конца, что происходит, почувствовала, как напряжение, которое сковало её плечи, постепенно отпускает, и тело, наконец, расслабляется, позволяя себе провалиться в тот сон, в котором не было ни кошмаров, ни боли, ни этого леденящего страха, который преследовал её последние дни.

Она проснулась от того, что в комнате было тихо — впервые за последние дни, наверное, впервые с тех пор, как её вытащили из клиники, в этой тишине не было ни телефонных звонков, ни голоса Малкольма, отдающего приказы, ни того фонового, почти механического гула, который сопровождал его работу, когда он управлял своими людьми, решал вопросы войны и мира, распределял ресурсы и угрозы, как шахматист, просчитывающий ходы на несколько партий вперёд.

Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы его лучи, пробиваясь сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложились на пол золотистыми полосами, в которых танцевали пылинки, и этот свет, такой мирный, такой обыденный, был почти шокирующим после того серого, промозглого Леруика, где небо всегда давило на землю, а ветер выл в трубах, как голодный зверь.

Малкольма в комнате не было — кресло, в котором он сидел вчера, пустовало, только на подлокотнике осталась вмятина от его локтя, и одеяло, которым он укрыл её ноги, было аккуратно сложено на спинке дивана, как будто он, уходя, позаботился о том, чтобы она не замёрзла, даже если сам не планировал возвращаться в ближайшее время.

Она села, чувствуя, как тело — после вчерашних упражнений, после растяжки, после того, как Женевьева заставила мышцы работать — ныло, но уже не той острой, судорожной болью, которая сводила её руки и спину в первые дни после клиники, а той тупой, тянущей, которая была почти приятной, потому что напоминала о том, что тело живёт, что оно восстанавливается, что оно не сдалось, даже когда сознание уже было готово провалиться в ту ледяную пустоту, из которой, наверное, нет возврата.

Она встала, прошла в ванную, умылась холодной водой, чувствуя, как капли стекают по лицу, собираются на подбородке и падают в раковину с тихим, ритмичным звуком, который был единственным, что нарушало тишину. В зеркале отражалась девушка, которую она почти не узнавала — бледная, с тёмными кругами под глазами, с волосами, которые после сна превратились в спутанный, безжизненный колтун, с губами, потрескавшимися и бледными, как будто она долго не пила, хотя пила, и много, потому что он заставлял, ставил стаканы с водой один за другим, не спрашивая, не проверяя, просто делал, потому что знал, что это нужно.

Она оделась в то же, что и вчера, — серые леггинсы и мягкий свитер оверсайз, который пах уже не им, а тем нейтральным, почти стерильным запахом новой одежды, которая ещё не успела впитать в себя запахи дома.

На кухне её ждал завтрак — овсянка, йогурт, фрукты, чай, и записка, оставленная на салфетке, с одной фразой, написанной его резким, угловатым почерком: «Поешь. Я ненадолго. Если что — звони, номер в телефоне». Телефон — новый, в простом чёрном чехле — лежал рядом с чашкой, и она, взяв его, почувствовала, как холод пластика касается ладони, и это прикосновение было единственным, что напоминало о том, что он скоро вернётся, что он не бросил её, что он просто занимается делами, которые, наверное, не требуют её присутствия.

Она ела медленно, маленькими кусочками, чувствуя, как овсянка, тёплая и вязкая, скользит по горлу, и это было странно — есть, когда никто не заставляет, не стоит над душой, не следит, проглотила ли таблетку, не угрожает изолятором, если откажешься. Эта свобода, такая непривычная, такая пугающая, была, наверное, одним из самых страшных даров, которые он мог ей сделать, потому что она не знала, что с ней делать, не знала, как распорядиться этим правом — просто есть, когда хочется, и не есть, когда не хочется.

Она только закончила, когда услышала звук открывающейся двери — не тот, резкий, которым он обычно входил, а мягкий, почти неслышный, как будто тот, кто вошёл, боялся её потревожить.

Малкольм появился в дверях кухни, и на его лице, обычно непроницаемом, было выражение, которого она не могла прочитать — не усталость, не тревога, а что-то, похожее на колебание, как у человека, который не знает, как сообщить новость, которая может быть воспринята по-разному.

— К тебе пришли, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, без той особенной, стальной нотки, которая появлялась, когда он отдавал приказы. — Я не знал, что она приедет. Она... она хотела тебя видеть.

Она посмотрела на него, и в её глазах — синих, с красными прожилками, с тёмными кругами под ними — мелькнул вопрос, который она не могла задать, потому что не знала, как задавать вопросы, не знала, имеет ли на них право, не знала, какой ответ сможет принять.

Он кивнул в сторону гостиной, и она, поднявшись, медленно пошла за ним, чувствуя, как ноги — всё ещё слабые, всё ещё неуверенные — несут её в комнату, где, наверное, решалась сейчас какая-то часть её прошлой жизни, которую она не помнила, но которую, возможно, должна была вспомнить, потому что без прошлого нет будущего, а без будущего — только эта ледяная, выжженная пустота, в которой она существовала последние дни.

Лейла стояла у камина, и в её руках была сумка — большая, поношенная, с потёртыми углами, — и когда Морана вошла, она подняла голову, и их взгляды встретились.

Морана не узнала её.

Не потому что была слепа или глупа — просто в её стёртой, выжженной памяти не было лица этой девушки, не было её голоса, не было её имени, ничего, что могло бы соединить эту живую, тёплую, с рыжими волосами и зелёными глазами, в которых плескалась такая боль, что, казалось, она вот-вот прорвётся наружу, — с той, кем она была до того, как очнулась на холодном асфальте без имени, без прошлого, без надежды.

Но где-то глубоко, на самом дне этой пустоты, что-то шевельнулось — не воспоминание, нет, воспоминания не вернулись, — а то странное, почти физическое ощущение, которое бывает, когда смотришь на незнакомое лицо и чувствуешь, что оно должно быть знакомым, что где-то, в другой жизни, оно было важным, близким, родным, но эта жизнь исчезла, стёрлась, растворилась, оставив после себя только этот призрачный, неверный отзвук.

— Привет, — сказала Лейла, и её голос дрожал — не от страха, от той самой, щемящей боли, которую испытываешь, когда видишь близкого человека, который тебя не узнаёт. — Морана... я... я Лейла. Твоя подруга. Мы учились вместе. На художественном. Ты... ты рисовала. Потрясающе. Я не знаю, помнишь ли ты...

Она замолчала, не в силах продолжать, потому что слова застревали в горле, разбивались о ком, что стоял там, и Морана, смотревшая на неё, чувствовала, как внутри, там, где должна была быть душа, что-то сжимается, пытается пробиться наружу, но не может, потому что стены слишком толстые, а память слишком пуста.

— Я не помню, — сказала Морана, и её голос прозвучал ровно, без той особенной, болезненной интонации, которая была бы уместна в этой ситуации, — просто констатация факта, как у человека, который говорит о погоде: идёт дождь, я не помню, мне холодно, я не знаю, кто ты.

Лейла сглотнула, и её пальцы, сжимавшие сумку, побелели, и она смотрела на Морану, и в её глазах — зелёных, заплаканных — было столько боли, что Малкольм, стоявший в дверях, сделал шаг назад, чтобы не мешать, и его силуэт исчез, оставив девушек одних.

Морана не знала, что сказать — как утешить того, кто, возможно, был ей дорог, как объяснить, что она не злая и не равнодушная, она просто пустая, и в этой пустоте нет места для чувств, потому что чувства были стёрты вместе с памятью, и даже если где-то глубоко, на самом дне, что-то теплится, оно слишком слабо, чтобы пробиться наружу.

Лейла, видимо, поняла это, потому что она не заплакала, не бросилась обнимать, не закричала «как ты могла забыть», а просто опустилась на стул, поставила сумку на пол и начала выкладывать её содержимое на журнальный столик.

Фотографии.

Много фотографий.

Они были старыми — некоторые выцвели, некоторые были потрёпаны по краям, некоторые были в рамка, а некоторые просто лежали стопкой, как будто их часто перебирали, и на каждой из них были две девушки — одна с рыжими волосами и веснушками, вторая — светловолосая, с сапфировыми глазами, которые смотрели с фотографий с таким теплом, с такой жизнью, что Морана, увидев их, почувствовала, как что-то кольнуло внутри — не боль, не узнавание, а то странное, почти физическое ощущение, которое бывает, когда смотришь на своё отражение в мутной воде и не понимаешь, ты это или кто-то другой.

— Это мы, — сказала Лейла, указывая на одну из фотографий, где они стояли обнявшись на фоне университета, и её голос дрожал, но она старалась держаться. — На первом курсе. Ты только поступила, я уже год училась. Мы познакомились в библиотеке. Ты сидела в углу и читала книгу про Брейгеля. Я спросила, почему ты не рисуешь, а ты сказала, что рисуешь, но не показываешь никому.

Морана смотрела на фотографию, и её пальцы — тонкие, с обломанными ногтями — медленно поднялись и коснулись лица той, другой, которая, наверное, была ею, но которая исчезла, оставив только это изображение, эту застывшую, неподвижную память о том, кем она когда-то была.

— Я тебя не помню, — сказала она, и в её голосе не было жестокости — только правда. — Прости. Я ничего не помню. Ни тебя, ни университет, ни Брейгеля. Ничего.

Лейла кивнула, и её глаза — зелёные, заплаканные — блеснули в свете утреннего солнца, но она не заплакала, только достала из сумки ещё одну вещь — маленькую, деревянную, с потрескавшимся лаком шкатулку, которую Морана, увидев, вдруг почувствовала, как что-то дрогнуло внутри, и это было не воспоминание, а скорее эхо, далёкое, приглушённое, как звук колокола под водой, который слышишь, но не можешь разобрать.

— Это твоя, — сказала Лейла, открывая шкатулку. Там лежали кисти — старые, с вытертым ворсом, с потрескавшимися ручками, но такие родные, такие знакомые, что у Мораны перехватило дыхание. — Ты всегда говорила, что они твои любимые. Что ими ты рисовала самые важные работы.

Морана протянула руку и взяла одну кисть — тонкую, с длинной ручкой и почти стёртым ворсом. Её пальцы, дрожавшие ещё вчера, сейчас, когда они коснулись этого предмета, вдруг стали твёрдыми, уверенными, как будто тело помнило то, что забыло сознание, как будто каждая мышца, каждый сустав знали, как держать кисть, как набирать краску, как проводить линию, которая будет идеальной.

— Рисовала, — прошептала она, и в этом слове было столько удивления, столько недоверия к самой себе, что Лейла, услышав, не выдержала, и слёзы — тихие, без всхлипов — потекли по её щекам.

— Да, — сказала Лейла, и её голос срывался. — Ты рисовала. Ты была гениальна. Не говорила этого, не выставлялась, но твои рисунки... они были потрясающими. Ты рисовала ангелов и демонов. Таких живых, таких настоящих. Я думала, ты просто талантливая. А теперь... теперь я понимаю, что это было не просто воображение.

Морана смотрела на кисть, и в её глазах — синих, с лёгкой поволокой тумана — появилось то, чего не было вчера, чего, наверное, не было с тех пор, как она очнулась в той клинике, без имени, без прошлого, без надежды. Искра. Не воспоминание, не понимание, а та самая, хрупкая, почти невидимая искра, которая, если её беречь, может, когда-нибудь разгореться в пламя.

— Спасибо, — сказала она, и это слово, такое простое, такое обычное, прозвучало в тишине как самый важный звук, который только могла издать человеческое горло. — Я не помню. Но... это уже что-то. Ты принесла мне что-то.

Лейла вытерла слёзы тыльной стороной ладони, и её улыбка была кривой, болезненной, но настоящей.

— Я боялась, что ты не захочешь меня видеть, — сказала она. — Малкольм сказал, что ты не помнишь ничего. Что ты... что ты не такая, как была. Я не знала, как к тебе подойти, что сказать. Просто... просто взяла вещи, которые, думала, могут помочь.

Она замолчала, и в этой тишине, нарушаемой только её прерывистым дыханием и редкими звуками машин за окном, было столько боли, столько невысказанного, что слова казались лишними.

Морана сидела на диване, держа в руках кисть, и её пальцы, которые ещё вчера сводило судорогой, гладили деревянную ручку, как гладят что-то родное, что было потеряно и теперь, наконец, вернулось.

— Я чувствую себя лишней, — сказала она вдруг, и её голос, ровный, спокойный, прозвучал как исповедь, которую она, наверное, носила в себе с того самого момента, как очнулась в этой комнате, в чужом доме, среди чужих людей, которые почему-то пытались её спасти. — Я не помню, кто я. Не помню, что любила, что ненавидела, что делала. Вы все говорите, что я была другой. Светлой, нежной, художницей. А я... я пустая. Во мне нет ничего.

Лейла открыла рот, чтобы возразить, но Морана не дала ей говорить.

— Я знаю, что вы стараетесь, — продолжила она, и её голос стал тише, но не потерял той странной, ледяной силы, которая была в нём, когда она говорила о себе. — Малкольм поднял весь город, чтобы найти меня. Ты принесла мои вещи, мои кисти, мои фотографии. Вы все хотите, чтобы я вернулась. Чтобы я стала той, кем была. Но я не знаю, смогу ли. И я боюсь, что все ваши старания будут напрасны. Что я никогда не вспомню. Ничего. Ни ваших лиц, ни имён, ни того, что мы делали вместе. Что я останусь пустой, а вы будете смотреть на меня и ждать чуда, которое не случится.

Лейла молчала, и её лицо, освещённое утренним светом, было бледным, как полотно, и в её глазах — зелёных, заплаканных — было столько боли, столько понимания, столько того, что нельзя выразить словами.

— Боюсь, что я не та, кем была, — сказала Морана, и её голос дрогнул в первый раз за этот разговор. — И, наверное, уже никогда не буду. И это... это страшнее, чем если бы я умерла. Потому что смерть — это конец. А это... это жизнь без себя. Ты есть, и тебя нет одновременно.

Она замолчала, и её пальцы, сжимавшие кисть, чуть заметно дрожали — не от судороги, от того напряжения, которое скопилось внутри, и которое она, наконец, позволила себе выпустить наружу.

Лейла встала, подошла к ней и, не говоря ни слова, опустилась на колени перед диваном, взяла её руки в свои. Её ладони были тёплыми, живыми, и они касались холодных, дрожащих пальцев Мораны, и в этом прикосновении, таком простом, таком человеческом, было столько всего, что слова были не нужны.

— Мне страшно, — прошептала Морана, и эти слова были, наверное, самыми честными, какие она произнесла за последние дни. — Я не знаю, кто я. Не знаю, зачем живу. Не знаю, есть ли у меня будущее. И я не знаю, смогу ли я когда-нибудь стать той, кем была. Но я... я рада, что ты пришла. Даже если я не помню тебя. Даже если не помню ничего. Ты принесла мне... что-то. Частичку меня. И это... это уже что-то.

Лейла не ответила. Только сжала её руки сильнее, и её слёзы — тихие, беззвучные — капали на их соединённые пальцы, и Морана чувствовала, как капли, горячие, солёные, касаются её кожи, и это прикосновение было единственным, что напоминало о том, что она жива, что она чувствует, что она не полностью пуста.

Они сидели так долго — минуты, часы, Морана не знала, — и в этой тишине, нарушаемой только их дыханием и редкими вздохами Лейлы, было столько всего, что слова были не нужны.

Потом Лейла отстранилась, вытерла слёзы и сказала — тихо, но твёрдо:

— Ты не лишняя. Ты не балласт. Ты — человек, который пережил ад, и ты ещё не знаешь, какой выйдешь из него. Может, ты никогда не вспомнишь прошлое. Может, ты никогда не станешь той, кем была. Но ты можешь стать новой. Другой. Не хуже, не лучше — просто другой. И мы... мы будем рядом. Все. Малкольм, я, Клэр, Аш. Мы не бросим тебя.

Морана смотрела на неё, и в её глазах — синих, с красными прожилками, с тёмными кругами под ними — не было слёз, не было благодарности, не было ничего, кроме этой ледяной, выжженной пустоты, которая была её единственным убежищем. Но в этой пустоте, на самом дне, там, куда не проникал свет, теплилось что-то — может быть, надежда, может быть, понимание, может быть, та самая, хрупкая, почти невидимая искра, которая, если её беречь, может, когда-нибудь разгореться в пламя.

— Спасибо, — сказала она, и в этом слове было столько всего, что Лейла, услышав, только кивнула.

За окном поднималось солнце, и его лучи, пробиваясь сквозь шторы, ложились на пол золотистыми полосами, в которых танцевали пылинки, и этот свет, такой мирный, такой обыденный, был единственным, что обещало, что день будет длинным, что будет ещё время, что всё не кончено.

Малкольм так и не вернулся, пока они сидели в гостиной — Лейла на ковре у её ног, держа её за руку, Морана на диване, сжимая в другой кисть, которая когда-то принадлежала ей, но которая теперь была просто вещью, предметом, напоминанием о том, что она когда-то существовала, когда-то любила, когда-то была.

Они не говорили больше. Слова были не нужны.

Только это присутствие. Только эта тишина. Только эта странная, хрупкая связь между двумя девушками, одна из которых помнила всё, а другая — ничего.

И где-то в глубине этой тишины, на самом краю сознания, Морана вдруг почувствовала, как что-то — не воспоминание, а скорее эхо, далёкое, приглушённое — пробежало по её коже, и она на секунду зажмурилась, пытаясь уловить его, но оно исчезло, растворилось, оставив после себя только эту странную, почти физическую тоску.

Она открыла глаза и посмотрела на Лейлу. Та сидела, опустив голову, и её рыжие волосы, выбившиеся из пучка, падал на лицо, скрывая выражение глаз, и в её позе было столько усталости, столько сострадания, столько любви, что Морана, даже не помня её, даже не зная, кто она, почувствовала, как что-то дрогнуло внутри, и это было странно, потому что она думала, что ничего не осталось, что всё выжжено, что пустота — это единственное, что у неё есть.

Но, возможно, она ошибалась.

Возможно, пустота была не бездонной.

Возможно, на самом дне, под слоями пепла и боли, ещё теплилась жизнь.

И эта жизнь, как бы слаба она ни была, как бы хрупка ни казалась, могла, если её беречь, если не давать ей угаснуть, когда-нибудь пробиться наружу, и тогда, возможно, она вспомнит, кто она, и тогда, возможно, она сможет жить дальше — не той, прежней, а новой, другой, но живой.

Она не знала, верит ли в это.

Но она хотела верить.

И, наверное, это было уже что-то.