Глава: Цветы для брата

Часть тридцать четвёртая: В парке

Она вышла из больницы, чувствуя, как холодный, но по-осеннему мягкий воздух касается щёк, ещё влажных после тех слёз, которые она позволила себе только что, стоя у справочной и слушая равнодушный голос администратора, повторяющий как заведённая: «Информацию только родственникам». Лейла была жива — это главное, это всё, что имело значение, это тот крошечный лучик света, который пробивался сквозь плотные тучи отчаяния, клубившиеся на горизонте её сознания последние сутки.

Морана шла через парк, расположенный напротив больничного комплекса, и каждый её шаг отзывался в душе той особенной, тягучей мелодией, которую рождают только самые важные, самые судьбоносные моменты жизни. На ней было тёмно-синее платье — не чёрное, не траурное, а именно глубокого, насыщенного синего цвета, который так шёл к её глазам и который она надевала только в особых случаях. Платье было простого кроя, длиной чуть ниже колена, с длинными рукавами, скрывавшими те самые шрамы, которые она так тщательно прятала от мира. Ткань мягко струилась при ходьбе, создавая тот особенный, почти невесомый силуэт, который делал её похожей не на обычную девушку, а на персонажа старых картин прерафаэлитов — тех самых, где женщины с печальными глазами бродят по осенним паркам в ожидании чего-то важного.

Поверх платья была накинута лёгкая шерстяная шаль — тёплая, уютная, связанная крупной вязкой, которую она купила прошлой зимой на благотворительной распродаже и которая стала её любимой вещью. Волосы, собранные в аккуратный, но не строгий пучок на затылке, открывали высокий лоб и выразительные скулы, а несколько выбившихся прядей мягко обрамляли лицо, придавая ему то особое, трогательное выражение, которое бывает у людей, погружённых в глубокие мысли.

Она шла по аллее, усыпанной первыми жёлтыми листьями, и думала. Думала о Лейле, которая лежала сейчас где-то там, за этими стенами, подключённая к аппаратам, борющаяся за жизнь, которую они вместе строили по кирпичику все эти годы. Думала о том странном, почти мистическом спокойствии, которое поселилось в ней после той ночи, после слов Малкольма, после того, как она провалилась в сон без сновидений. Вины не было. Совсем. Только глубокая, щемящая печаль и это странное принятие, которое она не могла объяснить, но которое делало её сильнее.

Она думала о брате. О Сорене. О том, что сегодня, в этот день, когда мир перевернулся и снова встал на колени, ей нужно было прийти к нему. Рассказать. Поделиться. Получить то самое, необъяснимое утешение, которое может дать только могила самого родного человека.

В небольшом цветочном магазине у выхода из парка она купила букет белых лилий. Продавщица, пожилая женщина с добрыми морщинистыми глазами, посмотрела на неё с пониманием и ничего не спросила. Только завернула цветы в крафтовую бумагу, перевязала бечёвкой и протянула с лёгкой, сочувственной улыбкой.

— Красивые, — сказала она просто. — Очень чистые.

Морана кивнула, расплатилась и вышла. Лилии пахли тонко, едва уловимо, но этот запах заполнял всё пространство вокруг, обещая что-то важное, что-то, что должно было случиться сегодня.

Она села в свою старенькую «Хонду», припаркованную у обочины, и, положив цветы на пассажирское сиденье, завела двигатель. Машина отозвалась привычным урчанием — единственное, что никогда не подводило её в этой жизни.

Она выехала за город.

Часть тридцать пятая: Кладбище

Кладбище находилось в нескольких милях от Эдинбурга, на пологом холме, откуда открывался вид на поля, уже убранные, готовящиеся к зиме, и на редкие перелески, где листва уже начала желтеть, создавая ту особенную, меланхоличную красоту, которая бывает только в начале осени. Морана любила это место. Не за красоту — за тишину. За то, что здесь, среди этих старых, замшелых надгробий, она могла быть собой. Могла говорить с тем, кто никогда не ответит, но кто всегда слушал.

Она припарковала машину у входа, взяла цветы и пошла по узкой тропинке, ведущей в самый дальний угол кладбища. Туда, где хоронили тех, за кем некому было приглядывать. Тех, чьи могилы зарастали травой и забывались через год-два. Но могила Сорена не заросла. Морана приходила сюда каждый месяц, убирала, сажала цветы, разговаривала.

Сегодня она шла медленнее обычного. В голове крутились мысли о родителях — тех, кто дал им жизнь, но никогда не был им родителями. Тех, чьё существование она старательно вычеркнула из своей памяти, но которые вдруг снова появились, чтобы умереть и оставить после себя только пепел и этот странный, горький осадок.

Она остановилась у знакомого надгробия. Серый гранит, простой, без излишеств — всё, что она смогла позволить себе, когда начала зарабатывать. На камне была выгравирована дата — слишком короткая жизнь, всего десять лет — и портрет. Не фотография, потому что фотографий не сохранилось, а рисунок, сделанный ею по памяти. Тот самый, который она перерисовывала сотни раз, добиваясь идеального сходства. Тот самый, который теперь навсегда остался на этом камне.

Сорен смотрел на неё с портрета глазами, полными той самой доброты, которая была его главной чертой. Той самой защиты, которую он дарил ей все три года их совместной жизни.

Морана опустилась на колени перед могилой, положила лилии на гранит и замерла, глядя на эти белые, чистые цветы, такие нежные, такие хрупкие, такие непохожие на ту грязь, в которой прошло её детство.

— Привет, — прошептала она одними губами, и голос её дрогнул. — Я здесь. Как ты?

Она помолчала, собираясь с мыслями, и продолжила — тихо, спокойно, как будто разговаривала с живым:

— У нас тут много всего случилось. Ты даже не представляешь. Я... я нашла работу. Хорошую. Платят неплохо. И хозяин... он странный, но добрый. По-своему. Ты бы, наверное, посмеялся над ним.

Она улыбнулась, и эта улыбка была такой тёплой, такой настоящей, что, казалось, сам камень должен был отозваться.

— А ещё я рисую. Много. Меня взяли на мультипликатора, представляешь? Буду делать настоящие мультфильмы. Ты бы гордился.

Слёзы потекли по щекам, но она не вытирала их. Они были частью этого разговора.

— У меня есть подруга. Лейла. Она сейчас в больнице. Попала в пожар... но она выживет. Я знаю. Она сильная.

Она замолчала, собираясь с духом, чтобы сказать самое главное.

— А наших родителей больше нет, — выдохнула она, и в этом выдохе было столько всего — и облегчение, и горечь, и та особенная, невыразимая сложность чувств, которую испытываешь, когда те, кто дал тебе жизнь, наконец перестают её отравлять. — Их убила сигарета. Представляешь? Не алкоголь, не наркотики, а обычная сигарета. Уснули с непотушенной — и всё. Иронично, да?

Она горько усмехнулась.

— Они поплатились. За всё. За тебя. За меня. За ту жизнь, которую мы могли бы иметь, если бы они были другими. Теперь их нет. И я... я не знаю, что чувствовать. Наверное, ничего. Совсем ничего.

Она провела рукой по граниту, стирая пыль с портрета.

— А ты... ты всегда со мной. Ты в каждом моём рисунке, в каждой мысли, в каждом вздохе. Ты — единственный, кто по-настоящему любил меня. И я... я никогда не перестану тебя любить.

Она наклонилась и поцеловала камень — холодный, безжизненный, но такой родной.

— Прости, что не пришла раньше. Прости, что не смогла тебя спасти тогда. Прости за всё.

Слёзы текли ручьём, но она улыбалась. Потому что знала: он слышит. Он всегда слышал.

Часть тридцать шестая: Тень

За деревьями, метрах в пятидесяти от могилы, стояла Лира. Она наблюдала за этой сценой с тем особенным, хищным вниманием, которое было её визитной карточкой. Длинные тёмные волосы развевались на ветру, дорогое чёрное пальто скрывало её фигуру, а в глазах горел тот самый огонь, который предвещал беду.

— Идеально, — прошептала она одними губами. — Просто идеально.

Она видела, как Морана плачет, как разговаривает с камнем, как целует холодный гранит. Эмоции девушки были такими яркими, такими чистыми, такими... вкусными. Страх, который Лира уже пробовала, смешивался сейчас с другой горечью — потерей, любовью, той особенной, щемящей болью, которую люди называют «светлой печалью».

Для Лиры это был коктейль, от которого у неё самой кружилась голова.

— Ты даже не представляешь, что тебя ждёт, — прошептала она, наблюдая, как Морана поднимается с колен, вытирает слёзы и медленно идёт обратно к машине. — Сегодня. Здесь. В этом месте, где никто не услышит твой крик.

Она скользнула в тень, растворилась в ней, как призрак, как воплощение того самого кошмара, который преследовал Морану последние дни.

Морана села в машину, не замечая ничего вокруг. Мысли её были далеко — с братом, с Лейлой, с тем странным спокойствием, которое никак не желало покидать её. Телефон, оставленный на пассажирском сиденье, мигал пропущенными вызовами — несколько от Малкольма, один от неизвестного номера. Она не видела. Не слышала. Просто завела двигатель и поехала обратно в город.

Лира осталась стоять на холме, глядя вслед удаляющейся машине. В её руке был небольшой предмет — что-то, что должно было стать последним аккордом в этой симфонии страха.

— Скоро, — прошептала она, улыбаясь той самой, страшной улыбкой. — Очень скоро.

Ветер шелестел листвой, где-то вдалеке кричали птицы, и над кладбищем сгущались тучи, обещая дождь. А может, что-то большее.

Час расплаты (за 2 часа до)Часть тридцать седьмая: Встреча в сумерках

Город погружался в вечерние сумерки, когда золотистые лучи заходящего солнца сменялись глубокими синими тенями, наползающими на улицы из каждого переулка, из каждого закоулка, из тех самых тёмных углов, где прячутся секреты, страхи и те, кто охотится на чужие эмоции.

Кафе, где Клэр назначила встречу Лире, находилось в тихом районе, вдали от шумных туристических троп — маленькое, уютное заведение с видом на старую эдинбургскую церковь, чей шпиль пронзал вечернее небо, как напоминание о вечности, о тех силах, которые люди предпочитают не замечать в повседневной суете.

Клэр сидела за столиком у окна, нервно постукивая пальцами по чашке остывшего кофе. На ней был строгий тёмный костюм, в котором она обычно работала в похоронном бюро, — чёрный пиджак, белая блузка, волосы аккуратно убраны. Но в её глазах, обычно тёплых и спокойных, сейчас горел тот самый огонь, который появлялся, когда она чувствовала опасность, когда интуиция, обострённая годами работы с горем и тем даром, что достался ей от Кейр, кричала о том, что что-то идёт не так.

Лира появилась в дверях кафе с той особенной, ленивой грацией, которая была её визитной карточкой. На ней было длинное чёрное пальто, распахнутое, несмотря на прохладу, под которым виднелось облегающее платье того же цвета. Тёмные волосы струились по плечам, а в глазах — янтарных, как у Аша, но с каким-то другим, более хищным оттенком — горело то самое выражение, которое Клэр видела вчера и которое не сулило ничего хорошего.

— О, какие люди! — воскликнула Лира, подходя к столику и усаживаясь напротив с таким видом, будто она здесь хозяйка, а не гостья. — Клэр, дорогая, какой сюрприз. Я думала, ты сейчас с Ашем, наслаждаешься семейным счастьем, а не ищешь встречи со мной.

— Перестань, Лира, — сказала Клэр, и в её голосе зазвенели те самые стальные нотки, которые появлялись, когда она собиралась говорить о серьёзных вещах. — Ты знаешь, зачем я тебя позвала.

— Понятия не имею, — пожала плечами Лира, жестом подзывая официантку. — Мне, пожалуйста, латте с карамелью. И что-нибудь сладкое. Шоколадный торт, если есть.

Официантка кивнула и исчезла, а Лира повернулась к Клэр, изобразив на лице то самое, невинное выражение, которое должно было означать «я ничего не понимаю, просветите меня».

Клэр не ответила на эту провокацию. Вместо этого она положила на стол несколько листов бумаги — распечатки, фотографии, официальные документы.

— Это, — сказала она ровно, — отчёт о пожаре в мастерской на Грасмаркете. Поджог. Подтверждено экспертизой. На записях с камер наблюдения — ты. Не хочешь объяснить?

Лира взяла листы, мельком просмотрела их и, усмехнувшись, отложила в сторону.

— Ну переборщила чуток, — сказала она таким тоном, будто речь шла о случайно разбитой чашке, а не о человеческих жизнях. — Что с того? Подумаешь, искра, огонь, паника... Такое случается.

— Такое случается, когда кто-то специально поджигает мастерскую, полную людей, — жёстко сказала Клэр, и в её голосе зазвенели те самые стальные нотки, которые когда-то заставляли подчиняться даже самых отпетых преступников. — Ты убила людей, Лира. Пятеро погибших. Семеро в больнице, трое из них — в реанимации. Это не «переборщила чуток». Это массовое убийство.

— Ой, да ладно, — отмахнулась Лира, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на раздражение. — Люди умирают каждый день. Ты, как ангел смерти, должна это знать лучше других. А тут ещё и эмоции такие... вкусные. Ты бы видела их лица, когда огонь начал распространяться. Этот страх, эта паника, это отчаяние... ммм, пальчики оближешь.

— Хватит игр, — жёстко сказала Клэр, подаваясь вперёд. — У меня есть связи в полиции. Я узнала о пожаре в мастерской. О том, что это был поджог. И о том, что на камерах наблюдения видели тебя.

Лира замерла на секунду, но тут же расслабилась, откинувшись на спинку стула — Ну, допустим. И что дальше?

— Что дальше? — переспросила Клэр, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на гнев. — Ты устроила поджог! Там погибли люди! Люди, Лира!

— Ты хоть понимаешь, что тебя могут найти? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Полиция, расследование, улики... Ты не бессмертна в том смысле, что тебя нельзя посадить. Если они докопаются до истины...

— Не докопаются, — перебила Лира, и в её голосе прозвучала абсолютная, непоколебимая уверенность. — Я заметаю следы лучше, чем кошка свои экскременты. Никто ничего не найдёт. А если и найдут... ну, всегда можно внушить, что они ошиблись. Ты же знаешь наши способности.

— Я знаю, — тихо сказала Клэр. — Но я также знаю, что рано или поздно за такие вещи приходится платить.

— Ой, Клэр, — Лира подалась вперёд, и в её глазах загорелся тот самый, опасный огонь, который они все видели раньше.

— Люди, — усмехнулась Лира, принимая кофе из рук официантки и отпивая глоток. — Они рождаются, живут свои жалкие семьдесят-восемьдесят лет и умирают. Смерть — это часть их природы. Я просто... ускорила процесс.

— Ты не имеешь права! — Клэр повысила голос, и несколько посетителей обернулись, но она не обратила внимания. — Ты не можешь играть с человеческими жизнями, как с игрушками!

— А кто мне запретит? — спокойно спросила Лира, и в её глазах загорелся тот самый, опасный огонь. — Ты? Аш? Малкольм? Вы все живёте по каким-то своим правилам, придуманным для себя. А я живу так, как хочу. И если я хочу получить эмоции человека, который находится на грани, я их получу.

— Ты про Морану? — прямо спросила Клэр.

Лира улыбнулась — той самой, хищной улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего.

— Ах, Морана, — протянула она, смакуя имя. — Какая же она... чистая. Неиспорченная. Я покопалась в её прошлом, знаешь? Очень тяжёлое детство. Потеря брата, родители-алкоголики, приюты... Она прошла через такой ад, который многим и не снился. И при этом она осталась... светлой. 

— Откуда ты знаешь про её прошлое? — спросила Клэр, и в её голосе прозвучала тревога.

— Я не знаю деталей, — усмехнулась Лира. — Но я чувствую. Этот страх, который она испытывает, когда думает о прошлом, — он не поверхностный. Он идёт из самой глубины. Из тех ран, которые никогда не заживают. И знаешь, что самое интересное? Она девственница. Я готова поспорить на что угодно. Такая чистота, такая непорочность... это редкий деликатес, Клэр. Очень редкий.

Клэр слушала, и внутри неё поднималась волна гнева, смешанного с ужасом.

— Ты оставишь её в покое, — сказала она, и это был не вопрос, а требование.

— Или что? — усмехнулась Лира. — Ты пойдёшь к Ашу? К Малкольму? Они ничего не сделают. Малкольм, может, и привязался к своей уборщице, но он не станет вмешиваться в мои дела. Аш вообще занят только тобой. А ты... ты, моя дорогая, можешь попробовать меня остановить. Но предупреждаю: если ты встанешь у меня на пути, ты пойдёшь следом за ней.

Клэр смотрела на неё, и в этом взгляде было столько всего, что даже Лира, привыкшая ко всему, на секунду замерла.

— Ты угрожаешь мне? — тихо спросила Клэр.

— Я предупреждаю, — ответила Лира, поднимаясь и бросая на стол купюру. — Не лезь не в своё дело. Эта девочка — моя. Я получу её эмоции. Все. До последней. А если кто-то попробует мне помешать... что ж, значит, добавлю ещё несколько вкусных моментов в свою коллекцию.

Клэр смотрела на неё, и внутри неё боролись два чувства — гнев и страх. Не за себя — за Морану. За ту тихую, незаметную девушку, которая даже не подозревала, что стала объектом охоты такого хищника.

— Ты не посмеешь, — сказала она, но в её голосе не было уверенности.

— Посмотрю, — усмехнулась Лира, поднимаясь. — А теперь извини, у меня дела. Нужно подготовиться к вечеру. Сегодня будет весело.

Она вышла, оставляя Клэр одну в пустеющем кафе. За окном сгущались сумерки. Где-то в этом городе, на кладбище за городской чертой, девушка с сапфировыми глазами прощалась с братом, не зная, что охотница уже вышла на тропу.

Тревога

Аш встретил Клэр в дверях их квартиры, едва она вошла. По её лицу он понял всё без слов.

— Лира? — спросил он коротко.

— Она, — кивнула Клэр, падая в кресло. — Призналась. Это она устроила пожар. И её цель — Морана. Она сказала, что добьётся своего. И что не боится ни тебя, ни Малкольма.

Аш нахмурился, достал телефон.

— Надо звонить Малкольму. И предупредить девчонку.

Через минуту Малкольм уже был на связи. Выслушав Клэр, он выругался сквозь зубы.

— Чёрт, — сказал он. — Она сегодня отпросилась. По личным делам. Сказала, что не выйдет на работу. Я не спрашивал — не моё дело. Мало ли, может, день рождения у кого, или просто отдохнуть захотела. Человек имеет право.

— Когда она отпросилась? — спросил Аш.

— Пару дней назад. Ещё до всего этого кошмара.

— Значит, она сейчас где-то одна, — Клэр вскочила. — И Лира знает, что она одна. Нам нужно срочно её найти. Звони ей, Малкольм. Немедленно.

Малкольм набрал номер. Гудок. Ещё один. Ещё.

— Не берёт, — сказал он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала настоящая тревога. — Сбросила. Или на беззвучном.

— Звони ещё, — приказал Аш. — А мы подумаем, где её искать.

Малкольм набирал снова и снова — без ответа. В трубке звучали только длинные гудки, которые с каждой минутой становились всё более зловещими.

— Чёрт, чёрт, чёрт! — выдохнул он. — Где она может быть? Я ничего о ней не знаю! Она никогда не рассказывала о себе! Ни где живёт, кроме адреса, ни где бывает, ни кто её друзья! Только эта Лейла, которая сейчас в реанимации!

— Лейла в больнице, — напомнила Клэр. — Морана, скорее всего, пыталась узнать о её состоянии. Может, она там?

— Я проверю, — сказал Аш, уже набирая кого-то. — У меня есть знакомые в полиции, они могут узнать, была ли она сегодня в больнице.

Через несколько минут пришёл ответ: да, Морана Синклер была в больнице сегодня утром, пыталась узнать о состоянии Лейлы, но ей отказали.

— Значит, она ушла оттуда, — резюмировал Малкольм. — И куда?

— Может, домой? — предположила Клэр. — Я съезжу к ней. А ты, Малкольм, проверь места, где она бывает. Университет, художественная студия, те кафе, куда она ходит.

— Я ничего о ней не знаю! — в отчаянии воскликнул Малкольм. — Она никогда не рассказывала! Я даже не знаю, где она учится!

— Я знаю, — сказала Клэр. — Она говорила, что учится на художника. В Эдинбургском колледже искусств. Я съезжу туда. А ты проверь студию, где они готовили выставку. Может, она там.

— Студия сгорела, — мрачно заметил Аш.

— Всё равно проверь. Может, она ходит смотреть на пепелище.

Малкольм выругался, но спорить не стал. Они разделились.

Пустота

Клэр влетела в колледж искусств, но там было пусто — занятия закончились, только редкие студенты бродили по коридорам. Никто не видел Морану сегодня.

Малкольм объехал все места, которые мог вспомнить: сгоревшую мастерскую, где уже работали эксперты, пару кафе, где они иногда пересекались, даже тот круглосуточный магазин, где она покупала кофе. Пусто.

Аш обзванивал больницы, морги, полицейские участки — ничего.

Телефон Мораны молчал.

— Она отпросилась по личным делам, — повторял Малкольм, и в его голосе всё явственнее звучало отчаяние. — Что это за дела? Куда она могла пойти? День рождения? К кому? У неё же никого нет, кроме Лейлы!

— Может, на кладбище? — вдруг сказала Клэр. — К могиле кого-то из близких?

— Откуда я знаю? — взорвался Малкольм. — Я ничего о ней не знаю! Она никогда не рассказывала! Ни о семье, ни о прошлом, ни о чём! Я даже не знаю, есть ли у неё кто-то, кого она могла бы навещать!

— А кто-нибудь из нас знает? — тихо спросила Клэр.

Тишина была ответом.

Никто не знал ничего. Морана, которая год проработала у Малкольма, которая приходила к ним в бюро, которая встречалась с ними в кафе, оставалась для них абсолютной загадкой. Они не знали, где она родилась, кто её родители, есть ли у неё братья или сёстры, где она проводит свободное время, что любит, чего боится.

— Мы облажались, — сказал Малкольм, и в его голосе прозвучала такая горечь, что даже Аш, привыкший ко всему, на секунду замер. — Мы были так заняты своими делами, своей жизнью, что даже не попытались узнать её. А теперь она одна. С этой psychopath. И мы даже не знаем, где искать.

За окном темнело. Вечер опускался на Эдинбург, обещая новую ночь, полную страха и неизвестности.

А где-то на кладбище за городом, у могилы брата, стояла Морана, и телефон её, оставленный в сумке на заднем сиденье машины, мигал пропущенными вызовами, которые она никогда не увидит.

Лира уже была там. И ждала своего часа.